![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
bujhmСмерть позабыла Ривку,
бабушке Ривке сто восемь,
бабушка ищет деда,
Шломо! кричит она, Шломо!
Куда это ты на ночь глядя?
Обещал ведь до карт не касаться?
Шломо, шлимазл, вернись!
Шломо с Ривкой прожили долго,
семьдесят лет и три года,
он ушел в девяносто четыре,
Ривка не знает об этом,
смотрит в глаза дорогому,
за руку держит и шибко ругает,
если он поздно приходит.
Ривка в кресле сидит на гине –
крохотный дворик при доме –
под бугенвиллеей, что посадил
Шломо рукастый лет сорок назад…
Ривка болела и плакала:
Шломо, просила, уедем,
уедем на родину, Шломо,
мне осталось всего ничего,
пусть умру я на родине предков…
Глупости, — Шломо сердился, –
твои предки – в Бабьем Яру,
вместе с моими, Ривка,
наша родина здесь, над Днепром,
вот еще глупости, Ривка!
Она еще глубже ныряет,
в день, когда Шломо увидел
эту красавицу Ривку
на уральском военном заводе,
где выплачивал родине долг
на трудовом ее фронте,
раненый в самом начале,
рядовой необученный Шломо,
с левым легким, пробитым в атаке.
Муж Ривки был красный директор,
вы знаете, номенклатура…
Ривка пела военные песни,
и комсомольские песни,
и народные русские песни
первым голосом в хоре завода,
наш паровоз, вперед лети,
в коммуне остановка, —
пели женщины и дети постарше.
«Спасибо, Соломон Моисеич,
что проводили, но больше не надо,
муж рассердится», — и убежала.
Успел только крикнуть:
«Зови меня просто Шломо!».
Куда же потом исчез ты,
Шломо, мой Шломо… Не помню…
Но ты же вернулся, правда,
вернулся лет через десять?
«Двенадцать», — поправил Шломо.
А кто был другой мужчина?
«Не знаю, — смеется Шломо, —
какие еще мужчины?
Сама разбирайся с ними!»
Смеется, смеется Шломо,
всегда он над ней смеется…
Одолевает дремота,
жужжат над тарелкой осы,
кто-то принес тарелку
с медом и пару яблок,
вот ведь ты глупый Шломо,
яблоки есть мне нечем… —
думает Ривка с улыбкой.
Ривка лукаво смотрит –
но это уже не Шломо,
какая-то девочка с бантом,
в белых чулках и с книжкой.
— Мы с тобой в школе учились? —
припоминает Ривка.
Нет, неужели не помнишь?
Мы с тобой пели в хоре!
Вот он, наш песенник, Ривка.
Девочка с бантом бросает
книжечку ей на колени:
наш паровоз, вперед лети,
в коммуне остановка…
Как ее звать… забыла,
забыла, спросить неловко…
и спрашивает про другое:
ты тоже живешь здесь, в нашем
жарком краю уральском?
Ты путаешь, Ривка, что ты,
Урал был в пятидесятом,
потом был Киев и Питер,
а нынче и вовсе… Ривка…
уж век на дворе сменился!
Так как ее звать? Ой, вэй’з мир…
Тут Ривка вконец смутилась
и, кашлянув, вдруг запела,
сперва застенчиво, тихо,
а после уж во весь голос,
а голос у ней был громкий,
не скажешь, что бабушке зА сто.
Так Ривка и Смерть дуэтом
все песни к утру перепели:
и все военные песни,
и комсомольские песни,
народные русские песни,
и даже казачьи песни –
что жаворонок зальется
в восторге чувств не для Ривки,
а будет для Ривки в коммуне,
в ее прекрасном киббуце
последняя остановка…
Последняя остановка.
© https://www.facebook.com/alla.bossart
Читает автор
бабушке Ривке сто восемь,
бабушка ищет деда,
Шломо! кричит она, Шломо!
Куда это ты на ночь глядя?
Обещал ведь до карт не касаться?
Шломо, шлимазл, вернись!
Шломо с Ривкой прожили долго,
семьдесят лет и три года,
он ушел в девяносто четыре,
Ривка не знает об этом,
смотрит в глаза дорогому,
за руку держит и шибко ругает,
если он поздно приходит.
Ривка в кресле сидит на гине –
крохотный дворик при доме –
под бугенвиллеей, что посадил
Шломо рукастый лет сорок назад…
Ривка болела и плакала:
Шломо, просила, уедем,
уедем на родину, Шломо,
мне осталось всего ничего,
пусть умру я на родине предков…
Глупости, — Шломо сердился, –
твои предки – в Бабьем Яру,
вместе с моими, Ривка,
наша родина здесь, над Днепром,
вот еще глупости, Ривка!
Она еще глубже ныряет,
в день, когда Шломо увидел
эту красавицу Ривку
на уральском военном заводе,
где выплачивал родине долг
на трудовом ее фронте,
раненый в самом начале,
рядовой необученный Шломо,
с левым легким, пробитым в атаке.
Муж Ривки был красный директор,
вы знаете, номенклатура…
Ривка пела военные песни,
и комсомольские песни,
и народные русские песни
первым голосом в хоре завода,
наш паровоз, вперед лети,
в коммуне остановка, —
пели женщины и дети постарше.
«Спасибо, Соломон Моисеич,
что проводили, но больше не надо,
муж рассердится», — и убежала.
Успел только крикнуть:
«Зови меня просто Шломо!».
Куда же потом исчез ты,
Шломо, мой Шломо… Не помню…
Но ты же вернулся, правда,
вернулся лет через десять?
«Двенадцать», — поправил Шломо.
А кто был другой мужчина?
«Не знаю, — смеется Шломо, —
какие еще мужчины?
Сама разбирайся с ними!»
Смеется, смеется Шломо,
всегда он над ней смеется…
Одолевает дремота,
жужжат над тарелкой осы,
кто-то принес тарелку
с медом и пару яблок,
вот ведь ты глупый Шломо,
яблоки есть мне нечем… —
думает Ривка с улыбкой.
Ривка лукаво смотрит –
но это уже не Шломо,
какая-то девочка с бантом,
в белых чулках и с книжкой.
— Мы с тобой в школе учились? —
припоминает Ривка.
Нет, неужели не помнишь?
Мы с тобой пели в хоре!
Вот он, наш песенник, Ривка.
Девочка с бантом бросает
книжечку ей на колени:
наш паровоз, вперед лети,
в коммуне остановка…
Как ее звать… забыла,
забыла, спросить неловко…
и спрашивает про другое:
ты тоже живешь здесь, в нашем
жарком краю уральском?
Ты путаешь, Ривка, что ты,
Урал был в пятидесятом,
потом был Киев и Питер,
а нынче и вовсе… Ривка…
уж век на дворе сменился!
Так как ее звать? Ой, вэй’з мир…
Тут Ривка вконец смутилась
и, кашлянув, вдруг запела,
сперва застенчиво, тихо,
а после уж во весь голос,
а голос у ней был громкий,
не скажешь, что бабушке зА сто.
Так Ривка и Смерть дуэтом
все песни к утру перепели:
и все военные песни,
и комсомольские песни,
народные русские песни,
и даже казачьи песни –
что жаворонок зальется
в восторге чувств не для Ривки,
а будет для Ривки в коммуне,
в ее прекрасном киббуце
последняя остановка…
Последняя остановка.
© https://www.facebook.com/alla.bossart
Читает автор
Tags: