Памяти НикБора
16/9/23 16:21![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
bujhmОн у нас вёл когда-то давно в Гиперионе крутые кулинарные мастер-классы по разделке и готовке рыбы. Потом об этом ходили легенды.
Ещё он был знаменитым ихтиологом и знал о рыбах всё - от всякой экзотической твари Андаманских островов до тюльки и кильки на московском рынке. И здорово об этом рассказывал.
А ещё он писал смешные стишки и рассказы. Мы периодически обсуждали с ним, что надо бы сделать книгу для друзей, и даже какие-то попытки были. Потом через пару-тройку лет снова обсуждали - и т.д.
Вот один из его рассказов, мой, пожалуй, самый любимый.
ЖИЗНЬ БЕГЕМОТИКОВ
В Калининградском зоопарке – Кенигсбергском, конечно: он старый, чуть ли еще не гагенбековский – животных отделяют от людей только неширокие рвы, а многих так и просто можно потрогать через прутья.
Бегемот терся о них в своем летнем помещении на своём небольшом участке с бассейном на одного и покрытым подсохшим навозом пляжем.
Ну, не прутья – это были такие десятисантиметровые стальные брусья, и бегемот чесал о них бок и бедро, жмурился, и было видно, как ему все это по кайфу. Мне тоже было по кайфу, хотя и по другую сторону решетки и по другому поводу. Во внутреннем кармане куртки у меня была бутылка крепленой молдавской Лидии – из тех, что пронзительно пахнет свежераздавленной земляникой – я слегка из нее прихлебывал, и писал очередной стишок
приходила лысая певица
по ночам к слепому музыканту –
но не для того, чтоб поджениться,
а сыграть и спеть кантату Канту.
В Кенигсбергом тиргартене кантаты про Канта сами лезет в голову.
И тут к нам с бегемотом подошла мама с ребенком. Мама была такая типичная калининградская жена моряка загранплавания – кримплен и сигарета More (а не какой-нибудь там Bereg для сухопутных), а мальчика лет так примерно девяти разодели в офигительную белоснежную матросочку с голубым гюйсом и кое-где блестевшим золотом.
– Мама! А можно я поглажу бегемотика? – спросил нарядный мальчик.
– Погладь, – ответила мама, – только осторожно, чтобы он тебе ручку об решетку не прищемил.
Дурища не понимала, что об такого гиппопотама такие ручки не прищемляются, а просто отрываются нафиг.
Мальчик подошел и стал восторженно колупать огромное заскорузлое бедро.
И тут бегемотик очень быстро завращал хвостом. Я уже знал, что из этого получится, но предупредить их не успел – да ведь они меня, смакующе перекатывавшего за щекой Лидию, все равно бы не поняли.
Бегемот выбросил из себя струю густого поноса, она била в бешено вращавшийся хвост, и все это с огромной скоростью разбрызгивалось в плоскости, перпендикулярной гиппопотамовой жопе. Это они так метят территорию – хотя, казалось бы, ему-то в давно обжитой вольере зачем.
Мальчик даже не всхрюкнул. Он только молча повернулся ко мне – видимо, как к способному помочь мужчине, да только чем я мог ему помочь. Весь он сверху вниз – ото лба и до сандаликов – был густо загрунтован неширокой, сантиметров в 30, темно-коричневой полосой, а плечи и рукава матросочки оставались парадно-белоснежными. Там, где было лицо, наметилось движение, и из коричневой маски проморгались глазки. Тогда мальчик повернулся ко мне белой спиной и белыми брючками, а фасадом к маме.
– Ой, блядь, – выдохнула мама.
Я повернулся, и пошел – очень осторожно, чтобы не обоссаться.
© Николай Борисович Максимов, НикБор.
Ещё он был знаменитым ихтиологом и знал о рыбах всё - от всякой экзотической твари Андаманских островов до тюльки и кильки на московском рынке. И здорово об этом рассказывал.
А ещё он писал смешные стишки и рассказы. Мы периодически обсуждали с ним, что надо бы сделать книгу для друзей, и даже какие-то попытки были. Потом через пару-тройку лет снова обсуждали - и т.д.
Вот один из его рассказов, мой, пожалуй, самый любимый.
ЖИЗНЬ БЕГЕМОТИКОВ
В Калининградском зоопарке – Кенигсбергском, конечно: он старый, чуть ли еще не гагенбековский – животных отделяют от людей только неширокие рвы, а многих так и просто можно потрогать через прутья.
Бегемот терся о них в своем летнем помещении на своём небольшом участке с бассейном на одного и покрытым подсохшим навозом пляжем.
Ну, не прутья – это были такие десятисантиметровые стальные брусья, и бегемот чесал о них бок и бедро, жмурился, и было видно, как ему все это по кайфу. Мне тоже было по кайфу, хотя и по другую сторону решетки и по другому поводу. Во внутреннем кармане куртки у меня была бутылка крепленой молдавской Лидии – из тех, что пронзительно пахнет свежераздавленной земляникой – я слегка из нее прихлебывал, и писал очередной стишок
приходила лысая певица
по ночам к слепому музыканту –
но не для того, чтоб поджениться,
а сыграть и спеть кантату Канту.
В Кенигсбергом тиргартене кантаты про Канта сами лезет в голову.
И тут к нам с бегемотом подошла мама с ребенком. Мама была такая типичная калининградская жена моряка загранплавания – кримплен и сигарета More (а не какой-нибудь там Bereg для сухопутных), а мальчика лет так примерно девяти разодели в офигительную белоснежную матросочку с голубым гюйсом и кое-где блестевшим золотом.
– Мама! А можно я поглажу бегемотика? – спросил нарядный мальчик.
– Погладь, – ответила мама, – только осторожно, чтобы он тебе ручку об решетку не прищемил.
Дурища не понимала, что об такого гиппопотама такие ручки не прищемляются, а просто отрываются нафиг.
Мальчик подошел и стал восторженно колупать огромное заскорузлое бедро.
И тут бегемотик очень быстро завращал хвостом. Я уже знал, что из этого получится, но предупредить их не успел – да ведь они меня, смакующе перекатывавшего за щекой Лидию, все равно бы не поняли.
Бегемот выбросил из себя струю густого поноса, она била в бешено вращавшийся хвост, и все это с огромной скоростью разбрызгивалось в плоскости, перпендикулярной гиппопотамовой жопе. Это они так метят территорию – хотя, казалось бы, ему-то в давно обжитой вольере зачем.
Мальчик даже не всхрюкнул. Он только молча повернулся ко мне – видимо, как к способному помочь мужчине, да только чем я мог ему помочь. Весь он сверху вниз – ото лба и до сандаликов – был густо загрунтован неширокой, сантиметров в 30, темно-коричневой полосой, а плечи и рукава матросочки оставались парадно-белоснежными. Там, где было лицо, наметилось движение, и из коричневой маски проморгались глазки. Тогда мальчик повернулся ко мне белой спиной и белыми брючками, а фасадом к маме.
– Ой, блядь, – выдохнула мама.
Я повернулся, и пошел – очень осторожно, чтобы не обоссаться.
© Николай Борисович Максимов, НикБор.