История Влада Кульнева
1/11/19 20:08![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
bujhmЭто большое интервью с Владиком, которые было подготовлено для какого-то малотиражного молодёжного журнала в январе 2018 года.
Владислав Кульнев
Вопрос всей моей жизни – кто я?
Я закончил художественную школу, точнее, меня попросили ее закончить, сказали: «Либо ты уйдешь со справкой, либо заканчиваешь в девятом классе». После чего мне мои дядьки, мамины братья, сказали: «У тебя два варианта: либо тюрьма, либо мореходка», причем я очень бедокурным мальчишкой был, давал тарантаса, и я пошел в мореходку. Семь лет отработал на флоте механиком черновым... Я как бы амбициозный был, хотел сразу работать офицером, а на нормальные корабли офицером не брали, и я попадал на самые страшные посудины, которые можно было найти, чтобы работать офицером. Они всегда ломались, тонули, горели… Пока работал, было и трудно, и много свободного времени, и много жизненных событий страшных… Чего только не было, долго рассказывать, но суть не в этом.
Потом из-за любви я бросил флот, начал обживаться. Так набралось большое количество жизненных ситуаций, и я начал писать. Писал сначала прозу, потом я дружил с реперами ростовскими, пошли стихи ближе к реперским, но реп мне никогда не нравился: он какой-то очень простой. В большинстве своем репа, русского, хорошего, очень мало, и я пошел по более стихотворной форме – в театральном формате.
Мы собрались с энтузиастами ростовскими, тоже поэтами – это Александр Гребенчук и Михаил Шевченко, который также еще и композитор очень талантливый, преподаватель ЮФУ, философию преподает, кандидат наук… Мы собрались, начали делать небольшие поэтические вечера. Началось это где-то в апреле 2009 года… И так открылся театр поэзии «Окрыленные мысли», его прозвали в Ростове «Театр Ом». С этого и началось.
Потом это все потихонечку превращалось в спектакли, усложнялось, становилось круто, и в конце 2009 года я поехал в Москву, потому что Ростов все-таки маленький город, и были мысли, что «Вот какие мы крутые, сейчас мы тут вот покажем»… И ничего мы никому не показали – мы несколько раз приехали в Москву, сделали пару поэтических вечеров, а, естественно, Москву нужно утюжить в постоянном формате, усиленно, так сказать, к чему мы были не готовы просто физически, морально. То есть мы корпели над каким-нибудь спектаклем полгода, а здесь через полгода тебя не вспомнит никто… Ведь искусство все-таки не автомат Калашникова – не отплевывается. Поехал я, значит, завоевывать, и в конечном итоге ни хрена у меня не вышло. И я уехал в Ростов.
И тут одна моя подруга (художница) говорит: «Чего ты там сидишь, приезжай в Москву». Я говорю: «Был я в вашей Москве – нечего мне там делать». А она сама ростовчанка, но она замуж вышла и уехала в Москву, ей скучно было, на самом деле, ей не хватало ребят ростовских, и она искала нам места, где бы мы могли выступить.
К тому моменту «Арт-этаж «Шоколадная фабрика» нашли свое второе пространство (они начали с того, что на Красном октябре у них была база, поэтому они назвались Шоколадная фабрика. Они потом нашли на Рабочей 38 заброшенный проект детского садика), туда же и пошла моя подруга и с ними договорилась, чтобы у меня там прошел спектакль.
Приехали я, Миша, Наташа Крахмальцева. Я приехал чуть раньше… А в связи с тем, что мы команда неизвестная, мне сказали администраторы следующим образом: «Аренда, хочешь хороший день – плати двенадцать тысяч, потому что нам тоже жить как-то надо, если не ты, то мы поставим такого артиста, на котором точно заработаем». Я говорю: «Ну у меня денег нет, но мы друзей соберем, трали-вали, и порвем тельняшку, все будет»... И как бы мы собрали, но собрали мало, откровенно мало – тысяч семь-восемь. Естественно, все эти деньги пошли на обмывание премьеры в Москве нашего спектакля, и я, выходя со сцены, вижу уже количество гостей и понимаю, что у меня будет неприятный разговор с администрацией. Я спускаюсь (там Лена Лилеева и еще Яна была), говорю: «Девчонки, блин, мы не собрали, но я парень порядочный» (а они только-только, месяца 3-4 там – еще стены не высохли, и ребята очень хорошие, но они музыканты, они не технари, несмотря на то, что у Лены инженерное образование, и они с порыва начали строить эту фабрику. Никто из них не крутил никогда провода, не понимал ничего в сантехнике), говорю: «Давайте так: вы купите моим артистам билеты в Ростов, а я человек не притязательный – могу и на досках спать, я вам сделаю здесь тепло». Лена рассказала про сумму, которую им насчитали специалисты, а я им сказал, что сделаю все в пять раз дешевле! Мне никто не поверил, естественно: они подумали, что я из безысходности прошу купить мне билет и моим артистам.
Но мы все купили, и в результате, действительно, через 2 недели (я там жил) сделал первую ветку отопления. Дальше работы пошли, и я им сделал вентиляцию, отопление, кое-что по электрике… Я прожил там полтора года. Пока я там жил, познакомился с творчеством Миши Башакова, Паши Фахртдинова, познакомился с Лешей Вдовиным, познакомился с замечательной барышней Анной Фоминой, которая ни один фестиваль на своем горбу вытянула. Я проникся этой музыкой, этим миром. И уже начал понимать, что проза мне лучше дается, хотя ее я забросил, потому что увидел чье-то лучшее творчество, качество слога. Но я начал больше обслуживать эту среду, нежели творить сам…
В общем, постепенно ситуация с «Шоколадной фабрикой» меня немножечко… Во-первых, это было круто, мне это очень нравилось, а во-вторых, я видел, что там разгильдяйство. Я понимал, что можно сделать круче, пытался что-то советовать, а они говорили: «Слышь, мальчик, ты вообще кто? Ты нам помогал? Помогал! Спасибо, но давай ты нас не залечивай со своим монастырем». В конечном итоге мы рассорились, но я с ними продолжал общаться, сделали спектакли, мюзикл. Мы возили этот спектакль в Ростов, и в Москве мы его несколько раз сыграли.
Параллельно я ходил на всякие поэтические движения в Москве, и есть такой ученик Филатова – Влад Моленко, он приметил нас и сказал: «Слушайте, а неплохой у вас спектакль, давайте вы сыграете в «Усадьбе Jazz»? И мы как резиденты Театра на Таганке выступали на «Усадьбе Jazz»… Проходит спектакль и… ничего. И ноль… А с «Шоколадкой» я рассорился и понял, что столько лет потратил псу под хвост и что ничего не происходит… И как истинный художник я забухал. Причем конкретно.
Меня приютила одна поэтесса московская, она, интеллигентная, бедная, не знала, что со мной делать. И тут случилась та самая подруга, которая меня на «Шоколадную фабрику» пристроила, она обратила внимание, что долго не выхожу на связь, позвонила на телефон. Трубку взяла моя соседка и говорит: «Да он тут пьет страшно», а она, ростовская боевая девица, приехала, надавала мне срачей, затолкала в ванную, отмыла и отправила меня на работу устраиваться. Говорю: «А куда?», а она: «Есть один творческий заводик». Я, конечно, такое сочетание в голове не мог сложить, и мне стало интересно. Я попадаю на Щелчке в фабрику «Арт» – одну из крупнейших организаций по производству театральных декораций, декораций для съемочных площадок. Я там сижу на собеседовании, принес свои флотские документы, а у меня их стопка огромная: я и сварщик, и варщик, и специалист по опасным взрывчатым веществам… Они спрашивают, где работал, и я им начал перечислять. Они спросили: «А творческое что-либо делали?», я отвечаю: «Ну да, «Шоколадную фабрику» строил». Объяснил в двух словах, что это такое. «О, ты принят!», я говорю: «Подождите, кем принят, куда принят?», они говорят: «Начальником производства!» И мы спускаемся в цеха – там огромные цеха… Вот чему меня научила «Шоколадная фабрика», что можно ничего не знать, ни в чем не разбираться, а просто чувствовать, любить и идти – и все у тебя получится. Больно тебе будет, страшно, но в конечном итоге ты добьешься и у тебя будет сцена, у тебя будет играть музыка. Ты можешь не соображать в электротехнике, но все равно розетка появится на сцене, и туда включат комбик. А фабрика «Арт»… Я туда попадаю, а там, как я это называю, из говна и веток делают шедевры, причем эргономичные такие. Там безумно дешевые составляющие по многим позициям, просто там быстро, круто собирается, скорость, дешевизна. Они мне показали, как из ни хрена – делать все… Потом пошли неприятные для меня моменты, и я, гордый, уволился. Это был примерно 2013 год, январь. У меня тогда была квартира, мне друзья давали, только увольняюсь, и у меня пропадает квартира, ее продали.
Оставались какие-то гроши, и я прихожу в «Гиперион» (а «Гиперион» же начинался в «Шоколадной фабрике») и говорю: «Ирина Ивановна, я не знаю, что мне делать», она говорит: «Оставайся здесь, но у нас по ночам охранники ходят, и если тебя увидят, то будут проблемы. Сделай так, чтобы они тебя не увидели…» Я недели три жил под барной стойкой, я не имел права выйти даже в туалет: там стояли камеры. Пока не откроют в 12 дня дверь. Это был мрак, но все же я жил на Китай-городе в центре Москвы. Мне подруга звонит и говорит: «На фиг тебе квартира – ты ее снимешь и через месяц будешь искать себе новую, будешь искать себе деньги, чтобы за нее заплатить… Сними гараж где-нибудь за МКАДом, читай там стихи, бери за это деньги, и тебе и на гараж, и на еду хватит». Я думаю: о, какая мысль, но зачем гараж?
Я начал ходить по Китай-городу и высматривать темные окна, потому что здесь безумная рента и там, где темные окна вечером, значит, что эти помещения не сдаются. Я звонил риэлторам, я просто достал их, многие уже просто бросали трубки – так я им надоел. Я искал информацию, что и за сколько сдается, хотя у меня было тысяч 15-17 из 400-500, которые были нужны в месяц. И тут мне на Хохловском, 3 говорят, что там есть помещение. Оно принадлежит городу, но те, кто его курируют, не против его сдать. А денег у меня нет. Я говорю: «Здравствуйте, я представляю организацию, трали-вали, мы хотим сделать книжный комплекс, театральную студию, трали-вали, давайте встретимся!» Я захожу туда – офисные стены, квадратные потолки… И я им по ушам так заливал, что у меня за спиной чуть ли не дядя на бентли стоит, открываешь у него багажник – и деньгами засыпает! Короче, я их так зачесал, что они уже на меня смотрят, как Скрудж с этими долларами в глазах, что вот – я их джекпот. Мы с ними договариваемся, что я въезжаю 1 февраля 2013 года.
Я приезжаю, все, что у меня есть, – это гитара, стойки клавишные, пара микрофонных стоек и все – больше у меня ничего нет. Я туда с вещами – эти два орла стоят, которые представители арендодателя, говорят: «Вот ключи – где бабки?» Я им: «Погодите – какие бабки? Завтра должны встретиться наши юристы, подписать договор…» (А я знаю, что они не могут подписать договор, так как не могут это помещение сдавать.) И я говорю: «Как я вам дам денег, если я вам их сегодня дам, а завтра вы меня с милицией отсюда выведите. Как вы себе это представляете?» И они начинают ерзать: «Да вот, хозяин уехал, забрал с собой печать в Испанию…» (А зачем ему в Испании печать московской организации, я это все понимаю.) Говорю: «Давайте так, парни, вот 30-го числа придете, получите свои сто тысяч и 2 месяца арендаторских каникул». И я не знаю, правда ли, не правда ли – как я эту сотку собрал. Начнем с того, что они не видели, кроме меня, никого. И всех этих больших дядей, от имени которых я якобы говорил, они тоже не видели. Они мне дали ключи, и я понимаю, что утром они вернутся и заберут их, а там офис, прилично все…
Я ломаю там стены все за 12 часов, начинаю обрывать гипсокартон, выношу мусор, подметаю. Стены белые – я начинаю их в черный цвет красить. И когда эти орлы утром пришли – нужно было видеть их морды, когда они увидели, что больше они никогда никому это помещение не сдадут, потому что свою привлекательность оно потеряло! Через девять суток у меня стояла там минимальная сцена, уже стояли шкафы, мои друзья с «Гипериона» помогли с книгами, то есть у меня получилась полукнижная-полутеатральная бардовская студия…
Просуществовало это девять месяцев. За это время мы сделали более 170 концертов, из них около 20 – это были ребята из Канады, из Италии, немцы, цыгане, словаки, кого у меня там только не было! Было даже французское посольство, даже американцы какие-то встретились. А несколько мальчишек из Канады приезжали, им так понравилось, что они решили остаться в России, пошли учиться русскому языку, один уехал, один остался, музыку сейчас играет по Москве, во многих группах. И йоги были, по ночам собирались ВГИКовские режиссеры, они заканчивают, я вымываю «палубу» – приходят йоги, и до 9 утра они йожатся. Это все 2013 год. В конце 2013 года меня-таки закрывают. Несколько раз заходили полицейские, чего я им только не рассказывал, только что на голове не стоял. Я им говорил: «Вы понимаете, что я не просто так здесь сижу!» Это на какое-то время помогало. Когда они уходили, я сам себе удивлялся. В конечном итоге соседи добились… Они там написали такое количество заявлений… Причем писали их не те, кто жили над студией, а те, которые жили на 4 этаже в дальней части, где музыки даже и не слышно было. И меня в ноябре выводят оттуда: приходят парни (ну явно уже не полицейские пришли) серьезные, говорят: «А это у вас тут что?», я говорю: «Книжный клуб, театральная студия», они говорят: «Здесь глухонемые должны собираться. У вас два дня на то, чтобы вынести отсюда вещи». И мы достаточно быстро это все эвакуировали, я, когда уходил, конечно, плакал, я не знал, радоваться мне или расстраиваться. Потому что, с одной стороны, я безумно устал за это время, никуда не выходил. Плюс, когда гостям было скучно, я их развлекал, когда артистам было скучно – я с ними выпивал, я действительно свой организм истрепал.
И когда все закрылось, я уехал в Ростов. Пролежал две недели. Но у меня такое шило – я не могу долго без дела. И тут мне звонок: «Владислав Рубенович, а не хотите ли вы поучаствовать в Олимпиаде?» – «А что там делать – побегать?» – «Нет, построить». Они мне предложили очень забавный ценник, и я сказал: «Да!» Потому что выходил я из студии и не мог платить, сначала у меня было 100, потом 105 и в конечном итоге последние месяцев 4-5 я платил по 155 тысяч. Я там заработал очень хорошо, я отдал 70% долгов, которые нажил за время студии. Ведь на третий месяц владения студией я понял, что вот мне 30 лет, и понял, что я хочу делать, чем я хочу заниматься.
Все эти «шоколадные фабрики», фабрики «Арт» – все сложилось в единое целое, весь этот опыт, который я получил на флоте, все оно было как бы для этого. Я ощутил себя по-настоящему счастливым человеком. Я смотрел вокруг, видел много хороших, по-настоящему хороших людей, но у которых нету цели, они не знают, чего они хотят, они дезориентированы, и в 30, и в 60 лет они на самом деле несчастны, потому что у них нет цели, и я всем желаю иметь цель. Будет у тебя цель – будет у тебя все.
Когда закончилась Олимпиада и я подружился в Ростове с ребятами творческого объединения «Кадр», я уперся в кино – мы начали снимать документальное кино. Сделали несколько картин, которых свет еще не увидел: они лежат в архиве, и я надеюсь, что мы когда-нибудь разбогатеем, зарегистрируем их в фонде кино, получим паспорт на фильм… А его поди получи.
Это документальные фильмы об искусстве, о том, как люди делают искусство, о том, какие это люди. Один фильм называется «Безумный день, или женитьба Фигаро»: о том, как бизнесмены из Ростова, совершенно не имеющие отношения к искусству и творчеству (они директора строительных компаний), как через полгода они играют спектакль «Женитьба Фигаро» по Бомарше. Этот режиссер какой-то полубог! Он сделал из них настоящих артистов, они сыграли этот спектакль один раз, но это было просто феерично!
И дело в том, что друзья из «Кадров» попросили меня поснимать их в пять камер, как идет вся подготовка бизнесменов, как их ломают под театр. Я на таймлайн когда выложил, получилось без перерыва семь недель видео. И мне говорит Коля (начальник творческого объединения «Кадр»): «Надо им ролик сделать из этих семи недель пятиминутный». Я начинаю смотреть спектакль, что получилось, и у меня виснет челюсть: я понимаю, что это фильм о подвиге человеческих стремлений, воле, как люди, не умеющие ничего, могут перевоплотиться в кого угодно. Когда начальник строительной компании, который косноязычный, елки-моталки, начинает говорить нормально. Это было очень круто. А второй фильм был про татуировки, о том, что татуировка является неким видом современного искусства. Причинно-следственные связи, различные взгляды. И ты сам выбираешь, по какому тебе идти пути, и, досмотрев фильм, ты понимаешь, что это все-таки искусство, твое или не твое. Вот эти фильмы чудесным образом закончились, и я уехал.
Это уже 2014 год заканчивается, уезжаю в Москву. Один мой друг поэт, Александр Гребенчук, он приехал, забрал меня из Ростова. Мы тыкались-мыкались, пытались что-то делать, ни черта не выходило, и тут «Шоколадная фабрика» открылась в Измайловском кремле. У них другой возможности не было, и они делали «ШокоФесты» все время. Мы делаем этот «ШокоФест», который нам закрывают менты. Закрывают потому, что там уже была «Болотная» и вот эти массовые сборища, а люди все разные, пьяные, и некоторые, думают, что они умнее нашего правительства… Короче, попали мы на 4.5 миллиона. Одному богу известно, как мы отдали и многое не отдали, будем честны, и как-то нас пощадили…
Я еду в Ростов. У меня есть друг, мы с ним с детства знакомы, он помоложе меня, но у него коммерческая жилка, и он много чего добился, причем сам. Он говорит: «Блин, дружище, чего ты мотаешься по всему свету всю жизнь? Вот тут твой дом, твоя мама, вот ты чего хочешь сделать, чтобы жить дома, чтобы мы чаще водку пили вместе?» Я говорю: «Клуб хочу, музыку хочу делать». Он говорит: «Считай, сколько надо, и давай делать». Я нашел в аренду чудеснейшее помещение. «Я его за 2-3 недели начну, сделаю, у меня пойдут концерты, в течение полугода я его доделаю, и это будет хороший проект». Он говорит: «Нет никакой аренды – только покупка». У меня челюсть упала – это же там 10-12 миллионов, причем я говорю: «Только в центре, не в центре – это бред собачий». Все да-да-да, делаем-делаем-делаем, заходим в помещение, чудеснейшее, в самом центре Ростова, уже юристы все подписывают, и тут у него происходит какая-то неприятность в бизнесе, и он говорит: «Извини, брат, денег нет…»
И я сижу у себя дома, во дворе, а меня же не было: то я в море, то Олимпиады строю, то еще какая фигня. Я бывал только, чтобы маму повидать. У меня забор дырявый, рушится, идет чувак, кричит мне: «Влад, привет!» Через дыру. Я думаю: «Раз бог так положил, что мне некуда отсюда ехать, то надо прибирать». Я начал забор сначала убирать, потом порвал сорняк, почистил, все вскопал, помидоры посадил.
И тут мне приходит приглашение на концерт Сережи Вальсова. Это очень яркий момент, я дружу с Сережей уже много лет, еще со времен моей первой фабрики, и я иду к нему на концерт послушать музыку, а Ростов, он туговатый, и такие мощные артисты, как Сережа, они музыканты для музыкантов в этом городе. Потому что, кроме музыкантов, о них мало кто знает. Прихожу я, Денис Третьяков (гр. «Церковь Детства»), Илья Оленев с женой, и мы сидим у Сережи на концерте в одном из ростовских клубов. Мы пришли впятером, и никто пить не хотел, мы взяли по чайнику чая и сидим, пьем, слушаем Сережу. А у него длительная программа. А администрация клуба увидела, что день прогарный, бабла они не заработают, этот бармен, у меня такое ощущение, что пока длился Сережин концерт, смолол два мешка кофе зернового. Он как начал молоть, еще тут эта официантка начала бегать так, будто полный зал либо ей в трусы перца насыпали, а Сережа очень впечатлительный человек. Он не любит, когда его не слушают, он может бросить гитару и уйти со сцены, но в связи с тем, что Ростов не Москва и приезжает он редко, он из вежливости продолжал концерт. И закончилось все тем, что заходит шумная компания в бар, а бар прямо рядом со сценой, естественно, люди, которые выпивают, они громкие и портят концерт. Сергей в итоге не выдержал, потому что компания: «Эй, вася, заткнись, бармен не слышит, я водки хочу заказать!» Естественно, мы нашей компанией собрались, и Сережа говорит: «Поехали к тебе». А у меня одна лавочка, небольшой столик, достаточно большой в принципе двор, но условий нет. Мы поехали просто закончить вечер, попить чаю, может, чего покрепче, попеть песен в уже более благополучной остановке. У меня одна лампочка, потому что мы экономим, платить нечем, на 20-30 ватт, свет – последняя молодость. Мы друг друга не видим. Серый поет и говорит: «Как же у тебя хорошо, можно я завтра приду? Сыграю. Много кто не пришел», я говорю: «Да кто придет, да пожалуйста, а где они сядут? У меня три табуретки и только в кухне, мама, думаю, нам их не даст». Он говорит: «Ну, ты мне одну выдели». – «А гости?» – «Если хорошее что-то, то они сядут на бетон и будут слушать». Я говорю: «В Ростове?! В Подмосковье – еще да, а в Ростове это уму не постижимо…»
И вот так случилось – я всем говорю – человек 40 пришло, может, меньше, но я удивился от той толпы, и они реально сели на бетон! Я ведь даже в Екатеринбург ездил искал помещение под студию. Думаю: «Епп, на хрен было гонять по всему свету, когда у меня тут фазенда 6 соток!»
По ростовским меркам я живу не то что за городом, а в аду вообще. А все-таки считается центр города, просто частный сектор. Со всех точек города можно добраться, кто хочет – добирается, но по ростовскому менталитету это безумно далеко. Я понимаю, что мой друг не даст мне помещение, и я буду строить дома. А какие ориентиры? Никаких. Я думаю, значит так: сентябрь – начало концертного сезона, значит, открытие должно быть незадолго до начала. Я ставлю дату – 25 августа 2016 года, к этому времени у меня уже стояла сцена во дворе, я сварил рамочку небольшую, диодики повесил, и заплелось оно все диким виноградом, и получилось, что он светился всеми цветами, получилась стена светящаяся, на которую мы повесили картины, и вообще прекрасно у нас получилось открытие. После пустоты это было безумно круто! Сейчас, когда смотришь фотки уже, думаешь: финиш. Но это еще не финиш: у меня осталось еще четыре аккорда важных, после чего я скажу: «Студия «Ом Ростов» (моя домашняя) готова как проект». Но к тому моменту, когда она будет готова, я ее уже перевезу в нормальное место, где уже можно будет какую-то коммерческую подоплеку преследовать, потому что все-таки это частный дом, а у него определенные ограничения по гостям и вообще по различным регламентам.
Мы ставим сцену и начинаем. Сыграли концертов 5-7, и 29 сентября приезжает Алексей Макаревич, к нему приезжает барабанщик подыграть. Стояла отличная погода. Только они садятся играть, как тут же начинается дождь стеной. Мы эту барабанную установку, аппаратуру быстро, как мухи, начали спасать. Люди собрались – достаточно неплохо собралось народу, Макаревича в Ростове знают... Мы заходим в гараж, там были просто покрашенные стены, и ничего больше. И мы в этот закуток всю аппаратуру, людей, а места мало: туда человек 25-30 как селедки в банке поместились, с лавочками, естественно, у нас этот барабанщик чуть ли не в раковине сидел!
А есть же еще вторая часть, но она захламлена. И я закрываю эту всю фигню и начинаю делать малый зал, который я доделываю к 6 января 2017 года. И в этот же самый день мы открываем «ТихоФест», на котором играет около 20 команд. Название фестиваля было придумано Людой Дымковой, первым арт-директором «Студии Ом» ростовской. «ТихоФест» у нас часов 17 продолжался. За все то время, что был концерт, прошло около 200 человек. Кто-то приходил, кто-то уходил. Одним надоело – они уходят. Выпускаю троих – заходят пятеро. Открытие было успешным!
И пошли концерты. А в связи с тем, что была первая студия и она была очень успешной, у меня был гостевой список музыкантов плюс достаточно большой гостевой список музыкантов, с которыми я познакомился на «Шоколадной фабрике». Были такие, которые: «Ой, Ростов, не, мы там не заработаем!» А есть Лена Сурина (группа «Сейчас»), очень крутая девчонка, она сказала: «Что? «Студия Ом»? Сейчас!» Они на самолет сели и всемером прилетели. Я говорю: «Девчонки, вы что, обалдели? Бабок столько…» Они говорят: «Да ни фига – пойдем на работу, еще заработаем». И летом, на день рождения, они еще приехали. Говорят: «Да мы тебе играем, чтобы ты не бросил». Вот Ленка крутая, а эти пытаются 3 гроша соскрести. Да пускай они там ездят, у них возможности есть, а есть человек, который работает три месяца, чтобы в Ростов съездить сделать концерт, а играют они на одном уровне. Вот только одни о себе высокого мнения… Будет свою жизнь колбасой мерить…
У нас в Ростов не ездят, потому что у нас публика не централизована, некоторые говорят, что мы плохие организаторы, другие удивляются: «А у нас в Ростове что, стихи читают?» И они не едут. Потому что по большей части все хотят бабок, но тогда нужно не музыкой заниматься, а нефтью или в банковском секторе... Чтобы покорить регион, чтобы создать эту почву, нельзя просто поставить тарелку на стол и ждать, когда же она наполнится жратвой, – ты должен все равно произвести какие-то действия. А большинство считает, что если ты поешь десять лет, то ты уже должен получать. Но ты десять лет пел в Питере или Москве, и там тебя знают, там ты получаешь. Но на хрен ты кому сдался в Майкопе? Нельзя так все под одну гребенку. Здесь идеалистов даже больше. Есть люди, которые в этом пласте умудряются не то чтобы какие-то великие деньги заработать, но на прожиточный минимум, на штаны, на новую балалайку заработать, но в принципе это идеалисты. У нас идеалисты, они действительно авторы, таланты, сильные люди, у них нету подковерных талантов, типа самопродвижения. А те, у кого есть эти таланты, – это бездушные, у которых нет вкуса, такие и пробиваются. Благодаря этому мы смотрим наш первый канал и видим там «Ты знаешь, котик, любовь – наркотик…» Е-п-п, вы когда эволюционируете, люди?
Я ведь сам в бандитском районе вырос, несколько раз чуть в тюрьму не сел, и не единожды. Я иду, и там наши ростовские ребята, двое из них только из тюрьмы вышли, говорят: «Ну что ты, поэт, гомосек в смысле?» – «Ну почему гомосек? Слыш, ты охерел? Я тебе сейчас в бубен дам, что значит гомосятина? Ты пойди хоть раз посмотри». – «Ну давай, когда твой концерт?» А мы уже как бы достаточно долго делали концерты, у нас неплохие явки. Мы старались пожилых сажать поближе, а молодежь – сзади. Мы посадили этих троих спереди, а вокруг них бабушки. Они там с пивом, а бабушки вокруг: «Тссс, тихо», и они слушали полтора часа... Я Лермонтова читал, Филатова, еще кого-то (я очень люблю стихи, до сих пор их пачками учу). Заканчивается вечер, эти люди ко мне подходят: «Вот это круто, вот это да!»
Вот если будешь сидеть и ждать, когда тарелка наполнится, то вокруг тебя будет быдло, а если будешь брать это быдло и сажать и кормить хорошим, качественным продуктом против его воли… У меня из-за этого с Тимофеем Яровиковым большой спор вышел: он говорит, что люди должны иметь желание… Да у него мозгов нету, какое желание! У него желание – это ниже пояса. Поэтому надо прессовать, иначе мы будем жить в этом мире, и все будут говорить: «Вокруг одно быдло!», а что ты сам сделал, чтобы вот это быдло завтра зачитало стихи? А я сделал! И через неделю я их встречаю, с банками ягуара сидят, вот этой синьки дерьмовой, и томиком Лермонтова! Вот эти вот радиоактивные люди, у которых вчера через слово какая-то гниль перла! И вот это вот уже какая-то работа.
А мне говорят: «Ты че, дебил? Зачем ты строишь эти сцены? Какие концерты? Какие люди сюда будут приходить? Никто к тебе приходить не будет». Это вот мне брат говорил, мама, известные ростовские артисты, товарищи мои. Ведь когда я загораюсь какой-то идеей, это выглядит как помешательство. Я не буду спать, я не буду есть, иду к свой цели, потому что она важнее… И вот полтора года прошло. У меня за спиной почти 200 концертов. В Ростов-на-Дону приехали такие авторы, которые никогда в него не приезжали. Никто не верил, все говорили, что я дурак, а я до сих пор все делаю сам, люди уже видят результат, но никто не хочет признавать, что можно так – без денег захотеть, замечтать и добиться. Та же «Шоколадная фабрика» – люди ничего не умели, но они захотели, и нашлись и средства, и умения.
Люди… Умейте мечтать, будьте терпеливы. Нельзя намечтать, а через месяц не получить миллион и думать: «Ммм, херовая мечта, наверно». Нет, это не мечта херовая – это ты дешевка. У меня друг спрашивает: «Ну, вот ты это сделал, через сколько оно окупится? Через сколько ты получишь то, чего хотел?» Я говорю: «Лет через семь…», он на меня смотрит и говорит: «А ты не сдохнешь с голоду?», я говорю: «Ну, мне 34 года. Пока не сдох». При том что я на нормальной работе уже с 2014 года не работал. У меня никаких в принципе заработков нету, концерты мои мне даже на коммунальные не приносят, ты спроси у меня, как я живу, а я не знаю. Как вот я сейчас в Москве оказался? Вчера у меня был концерт в Ростове, люди приходят, они говорят: «Братан, тебе в Москву надо? На тебе!» Я говорю: «Как ты… Человек… Только ведь что говорил, что херня мое занятие», он говорит: «Да блин, слышишь, на тебя посмотришь – в жизнь уверуешь…»
Владислав Кульнев
Вопрос всей моей жизни – кто я?
Я закончил художественную школу, точнее, меня попросили ее закончить, сказали: «Либо ты уйдешь со справкой, либо заканчиваешь в девятом классе». После чего мне мои дядьки, мамины братья, сказали: «У тебя два варианта: либо тюрьма, либо мореходка», причем я очень бедокурным мальчишкой был, давал тарантаса, и я пошел в мореходку. Семь лет отработал на флоте механиком черновым... Я как бы амбициозный был, хотел сразу работать офицером, а на нормальные корабли офицером не брали, и я попадал на самые страшные посудины, которые можно было найти, чтобы работать офицером. Они всегда ломались, тонули, горели… Пока работал, было и трудно, и много свободного времени, и много жизненных событий страшных… Чего только не было, долго рассказывать, но суть не в этом.
Потом из-за любви я бросил флот, начал обживаться. Так набралось большое количество жизненных ситуаций, и я начал писать. Писал сначала прозу, потом я дружил с реперами ростовскими, пошли стихи ближе к реперским, но реп мне никогда не нравился: он какой-то очень простой. В большинстве своем репа, русского, хорошего, очень мало, и я пошел по более стихотворной форме – в театральном формате.
Мы собрались с энтузиастами ростовскими, тоже поэтами – это Александр Гребенчук и Михаил Шевченко, который также еще и композитор очень талантливый, преподаватель ЮФУ, философию преподает, кандидат наук… Мы собрались, начали делать небольшие поэтические вечера. Началось это где-то в апреле 2009 года… И так открылся театр поэзии «Окрыленные мысли», его прозвали в Ростове «Театр Ом». С этого и началось.
Потом это все потихонечку превращалось в спектакли, усложнялось, становилось круто, и в конце 2009 года я поехал в Москву, потому что Ростов все-таки маленький город, и были мысли, что «Вот какие мы крутые, сейчас мы тут вот покажем»… И ничего мы никому не показали – мы несколько раз приехали в Москву, сделали пару поэтических вечеров, а, естественно, Москву нужно утюжить в постоянном формате, усиленно, так сказать, к чему мы были не готовы просто физически, морально. То есть мы корпели над каким-нибудь спектаклем полгода, а здесь через полгода тебя не вспомнит никто… Ведь искусство все-таки не автомат Калашникова – не отплевывается. Поехал я, значит, завоевывать, и в конечном итоге ни хрена у меня не вышло. И я уехал в Ростов.
И тут одна моя подруга (художница) говорит: «Чего ты там сидишь, приезжай в Москву». Я говорю: «Был я в вашей Москве – нечего мне там делать». А она сама ростовчанка, но она замуж вышла и уехала в Москву, ей скучно было, на самом деле, ей не хватало ребят ростовских, и она искала нам места, где бы мы могли выступить.
К тому моменту «Арт-этаж «Шоколадная фабрика» нашли свое второе пространство (они начали с того, что на Красном октябре у них была база, поэтому они назвались Шоколадная фабрика. Они потом нашли на Рабочей 38 заброшенный проект детского садика), туда же и пошла моя подруга и с ними договорилась, чтобы у меня там прошел спектакль.
Приехали я, Миша, Наташа Крахмальцева. Я приехал чуть раньше… А в связи с тем, что мы команда неизвестная, мне сказали администраторы следующим образом: «Аренда, хочешь хороший день – плати двенадцать тысяч, потому что нам тоже жить как-то надо, если не ты, то мы поставим такого артиста, на котором точно заработаем». Я говорю: «Ну у меня денег нет, но мы друзей соберем, трали-вали, и порвем тельняшку, все будет»... И как бы мы собрали, но собрали мало, откровенно мало – тысяч семь-восемь. Естественно, все эти деньги пошли на обмывание премьеры в Москве нашего спектакля, и я, выходя со сцены, вижу уже количество гостей и понимаю, что у меня будет неприятный разговор с администрацией. Я спускаюсь (там Лена Лилеева и еще Яна была), говорю: «Девчонки, блин, мы не собрали, но я парень порядочный» (а они только-только, месяца 3-4 там – еще стены не высохли, и ребята очень хорошие, но они музыканты, они не технари, несмотря на то, что у Лены инженерное образование, и они с порыва начали строить эту фабрику. Никто из них не крутил никогда провода, не понимал ничего в сантехнике), говорю: «Давайте так: вы купите моим артистам билеты в Ростов, а я человек не притязательный – могу и на досках спать, я вам сделаю здесь тепло». Лена рассказала про сумму, которую им насчитали специалисты, а я им сказал, что сделаю все в пять раз дешевле! Мне никто не поверил, естественно: они подумали, что я из безысходности прошу купить мне билет и моим артистам.
Но мы все купили, и в результате, действительно, через 2 недели (я там жил) сделал первую ветку отопления. Дальше работы пошли, и я им сделал вентиляцию, отопление, кое-что по электрике… Я прожил там полтора года. Пока я там жил, познакомился с творчеством Миши Башакова, Паши Фахртдинова, познакомился с Лешей Вдовиным, познакомился с замечательной барышней Анной Фоминой, которая ни один фестиваль на своем горбу вытянула. Я проникся этой музыкой, этим миром. И уже начал понимать, что проза мне лучше дается, хотя ее я забросил, потому что увидел чье-то лучшее творчество, качество слога. Но я начал больше обслуживать эту среду, нежели творить сам…
В общем, постепенно ситуация с «Шоколадной фабрикой» меня немножечко… Во-первых, это было круто, мне это очень нравилось, а во-вторых, я видел, что там разгильдяйство. Я понимал, что можно сделать круче, пытался что-то советовать, а они говорили: «Слышь, мальчик, ты вообще кто? Ты нам помогал? Помогал! Спасибо, но давай ты нас не залечивай со своим монастырем». В конечном итоге мы рассорились, но я с ними продолжал общаться, сделали спектакли, мюзикл. Мы возили этот спектакль в Ростов, и в Москве мы его несколько раз сыграли.
Параллельно я ходил на всякие поэтические движения в Москве, и есть такой ученик Филатова – Влад Моленко, он приметил нас и сказал: «Слушайте, а неплохой у вас спектакль, давайте вы сыграете в «Усадьбе Jazz»? И мы как резиденты Театра на Таганке выступали на «Усадьбе Jazz»… Проходит спектакль и… ничего. И ноль… А с «Шоколадкой» я рассорился и понял, что столько лет потратил псу под хвост и что ничего не происходит… И как истинный художник я забухал. Причем конкретно.
Меня приютила одна поэтесса московская, она, интеллигентная, бедная, не знала, что со мной делать. И тут случилась та самая подруга, которая меня на «Шоколадную фабрику» пристроила, она обратила внимание, что долго не выхожу на связь, позвонила на телефон. Трубку взяла моя соседка и говорит: «Да он тут пьет страшно», а она, ростовская боевая девица, приехала, надавала мне срачей, затолкала в ванную, отмыла и отправила меня на работу устраиваться. Говорю: «А куда?», а она: «Есть один творческий заводик». Я, конечно, такое сочетание в голове не мог сложить, и мне стало интересно. Я попадаю на Щелчке в фабрику «Арт» – одну из крупнейших организаций по производству театральных декораций, декораций для съемочных площадок. Я там сижу на собеседовании, принес свои флотские документы, а у меня их стопка огромная: я и сварщик, и варщик, и специалист по опасным взрывчатым веществам… Они спрашивают, где работал, и я им начал перечислять. Они спросили: «А творческое что-либо делали?», я отвечаю: «Ну да, «Шоколадную фабрику» строил». Объяснил в двух словах, что это такое. «О, ты принят!», я говорю: «Подождите, кем принят, куда принят?», они говорят: «Начальником производства!» И мы спускаемся в цеха – там огромные цеха… Вот чему меня научила «Шоколадная фабрика», что можно ничего не знать, ни в чем не разбираться, а просто чувствовать, любить и идти – и все у тебя получится. Больно тебе будет, страшно, но в конечном итоге ты добьешься и у тебя будет сцена, у тебя будет играть музыка. Ты можешь не соображать в электротехнике, но все равно розетка появится на сцене, и туда включат комбик. А фабрика «Арт»… Я туда попадаю, а там, как я это называю, из говна и веток делают шедевры, причем эргономичные такие. Там безумно дешевые составляющие по многим позициям, просто там быстро, круто собирается, скорость, дешевизна. Они мне показали, как из ни хрена – делать все… Потом пошли неприятные для меня моменты, и я, гордый, уволился. Это был примерно 2013 год, январь. У меня тогда была квартира, мне друзья давали, только увольняюсь, и у меня пропадает квартира, ее продали.
Оставались какие-то гроши, и я прихожу в «Гиперион» (а «Гиперион» же начинался в «Шоколадной фабрике») и говорю: «Ирина Ивановна, я не знаю, что мне делать», она говорит: «Оставайся здесь, но у нас по ночам охранники ходят, и если тебя увидят, то будут проблемы. Сделай так, чтобы они тебя не увидели…» Я недели три жил под барной стойкой, я не имел права выйти даже в туалет: там стояли камеры. Пока не откроют в 12 дня дверь. Это был мрак, но все же я жил на Китай-городе в центре Москвы. Мне подруга звонит и говорит: «На фиг тебе квартира – ты ее снимешь и через месяц будешь искать себе новую, будешь искать себе деньги, чтобы за нее заплатить… Сними гараж где-нибудь за МКАДом, читай там стихи, бери за это деньги, и тебе и на гараж, и на еду хватит». Я думаю: о, какая мысль, но зачем гараж?
Я начал ходить по Китай-городу и высматривать темные окна, потому что здесь безумная рента и там, где темные окна вечером, значит, что эти помещения не сдаются. Я звонил риэлторам, я просто достал их, многие уже просто бросали трубки – так я им надоел. Я искал информацию, что и за сколько сдается, хотя у меня было тысяч 15-17 из 400-500, которые были нужны в месяц. И тут мне на Хохловском, 3 говорят, что там есть помещение. Оно принадлежит городу, но те, кто его курируют, не против его сдать. А денег у меня нет. Я говорю: «Здравствуйте, я представляю организацию, трали-вали, мы хотим сделать книжный комплекс, театральную студию, трали-вали, давайте встретимся!» Я захожу туда – офисные стены, квадратные потолки… И я им по ушам так заливал, что у меня за спиной чуть ли не дядя на бентли стоит, открываешь у него багажник – и деньгами засыпает! Короче, я их так зачесал, что они уже на меня смотрят, как Скрудж с этими долларами в глазах, что вот – я их джекпот. Мы с ними договариваемся, что я въезжаю 1 февраля 2013 года.
Я приезжаю, все, что у меня есть, – это гитара, стойки клавишные, пара микрофонных стоек и все – больше у меня ничего нет. Я туда с вещами – эти два орла стоят, которые представители арендодателя, говорят: «Вот ключи – где бабки?» Я им: «Погодите – какие бабки? Завтра должны встретиться наши юристы, подписать договор…» (А я знаю, что они не могут подписать договор, так как не могут это помещение сдавать.) И я говорю: «Как я вам дам денег, если я вам их сегодня дам, а завтра вы меня с милицией отсюда выведите. Как вы себе это представляете?» И они начинают ерзать: «Да вот, хозяин уехал, забрал с собой печать в Испанию…» (А зачем ему в Испании печать московской организации, я это все понимаю.) Говорю: «Давайте так, парни, вот 30-го числа придете, получите свои сто тысяч и 2 месяца арендаторских каникул». И я не знаю, правда ли, не правда ли – как я эту сотку собрал. Начнем с того, что они не видели, кроме меня, никого. И всех этих больших дядей, от имени которых я якобы говорил, они тоже не видели. Они мне дали ключи, и я понимаю, что утром они вернутся и заберут их, а там офис, прилично все…
Я ломаю там стены все за 12 часов, начинаю обрывать гипсокартон, выношу мусор, подметаю. Стены белые – я начинаю их в черный цвет красить. И когда эти орлы утром пришли – нужно было видеть их морды, когда они увидели, что больше они никогда никому это помещение не сдадут, потому что свою привлекательность оно потеряло! Через девять суток у меня стояла там минимальная сцена, уже стояли шкафы, мои друзья с «Гипериона» помогли с книгами, то есть у меня получилась полукнижная-полутеатральная бардовская студия…
Просуществовало это девять месяцев. За это время мы сделали более 170 концертов, из них около 20 – это были ребята из Канады, из Италии, немцы, цыгане, словаки, кого у меня там только не было! Было даже французское посольство, даже американцы какие-то встретились. А несколько мальчишек из Канады приезжали, им так понравилось, что они решили остаться в России, пошли учиться русскому языку, один уехал, один остался, музыку сейчас играет по Москве, во многих группах. И йоги были, по ночам собирались ВГИКовские режиссеры, они заканчивают, я вымываю «палубу» – приходят йоги, и до 9 утра они йожатся. Это все 2013 год. В конце 2013 года меня-таки закрывают. Несколько раз заходили полицейские, чего я им только не рассказывал, только что на голове не стоял. Я им говорил: «Вы понимаете, что я не просто так здесь сижу!» Это на какое-то время помогало. Когда они уходили, я сам себе удивлялся. В конечном итоге соседи добились… Они там написали такое количество заявлений… Причем писали их не те, кто жили над студией, а те, которые жили на 4 этаже в дальней части, где музыки даже и не слышно было. И меня в ноябре выводят оттуда: приходят парни (ну явно уже не полицейские пришли) серьезные, говорят: «А это у вас тут что?», я говорю: «Книжный клуб, театральная студия», они говорят: «Здесь глухонемые должны собираться. У вас два дня на то, чтобы вынести отсюда вещи». И мы достаточно быстро это все эвакуировали, я, когда уходил, конечно, плакал, я не знал, радоваться мне или расстраиваться. Потому что, с одной стороны, я безумно устал за это время, никуда не выходил. Плюс, когда гостям было скучно, я их развлекал, когда артистам было скучно – я с ними выпивал, я действительно свой организм истрепал.
И когда все закрылось, я уехал в Ростов. Пролежал две недели. Но у меня такое шило – я не могу долго без дела. И тут мне звонок: «Владислав Рубенович, а не хотите ли вы поучаствовать в Олимпиаде?» – «А что там делать – побегать?» – «Нет, построить». Они мне предложили очень забавный ценник, и я сказал: «Да!» Потому что выходил я из студии и не мог платить, сначала у меня было 100, потом 105 и в конечном итоге последние месяцев 4-5 я платил по 155 тысяч. Я там заработал очень хорошо, я отдал 70% долгов, которые нажил за время студии. Ведь на третий месяц владения студией я понял, что вот мне 30 лет, и понял, что я хочу делать, чем я хочу заниматься.
Все эти «шоколадные фабрики», фабрики «Арт» – все сложилось в единое целое, весь этот опыт, который я получил на флоте, все оно было как бы для этого. Я ощутил себя по-настоящему счастливым человеком. Я смотрел вокруг, видел много хороших, по-настоящему хороших людей, но у которых нету цели, они не знают, чего они хотят, они дезориентированы, и в 30, и в 60 лет они на самом деле несчастны, потому что у них нет цели, и я всем желаю иметь цель. Будет у тебя цель – будет у тебя все.
Когда закончилась Олимпиада и я подружился в Ростове с ребятами творческого объединения «Кадр», я уперся в кино – мы начали снимать документальное кино. Сделали несколько картин, которых свет еще не увидел: они лежат в архиве, и я надеюсь, что мы когда-нибудь разбогатеем, зарегистрируем их в фонде кино, получим паспорт на фильм… А его поди получи.
Это документальные фильмы об искусстве, о том, как люди делают искусство, о том, какие это люди. Один фильм называется «Безумный день, или женитьба Фигаро»: о том, как бизнесмены из Ростова, совершенно не имеющие отношения к искусству и творчеству (они директора строительных компаний), как через полгода они играют спектакль «Женитьба Фигаро» по Бомарше. Этот режиссер какой-то полубог! Он сделал из них настоящих артистов, они сыграли этот спектакль один раз, но это было просто феерично!
И дело в том, что друзья из «Кадров» попросили меня поснимать их в пять камер, как идет вся подготовка бизнесменов, как их ломают под театр. Я на таймлайн когда выложил, получилось без перерыва семь недель видео. И мне говорит Коля (начальник творческого объединения «Кадр»): «Надо им ролик сделать из этих семи недель пятиминутный». Я начинаю смотреть спектакль, что получилось, и у меня виснет челюсть: я понимаю, что это фильм о подвиге человеческих стремлений, воле, как люди, не умеющие ничего, могут перевоплотиться в кого угодно. Когда начальник строительной компании, который косноязычный, елки-моталки, начинает говорить нормально. Это было очень круто. А второй фильм был про татуировки, о том, что татуировка является неким видом современного искусства. Причинно-следственные связи, различные взгляды. И ты сам выбираешь, по какому тебе идти пути, и, досмотрев фильм, ты понимаешь, что это все-таки искусство, твое или не твое. Вот эти фильмы чудесным образом закончились, и я уехал.
Это уже 2014 год заканчивается, уезжаю в Москву. Один мой друг поэт, Александр Гребенчук, он приехал, забрал меня из Ростова. Мы тыкались-мыкались, пытались что-то делать, ни черта не выходило, и тут «Шоколадная фабрика» открылась в Измайловском кремле. У них другой возможности не было, и они делали «ШокоФесты» все время. Мы делаем этот «ШокоФест», который нам закрывают менты. Закрывают потому, что там уже была «Болотная» и вот эти массовые сборища, а люди все разные, пьяные, и некоторые, думают, что они умнее нашего правительства… Короче, попали мы на 4.5 миллиона. Одному богу известно, как мы отдали и многое не отдали, будем честны, и как-то нас пощадили…
Я еду в Ростов. У меня есть друг, мы с ним с детства знакомы, он помоложе меня, но у него коммерческая жилка, и он много чего добился, причем сам. Он говорит: «Блин, дружище, чего ты мотаешься по всему свету всю жизнь? Вот тут твой дом, твоя мама, вот ты чего хочешь сделать, чтобы жить дома, чтобы мы чаще водку пили вместе?» Я говорю: «Клуб хочу, музыку хочу делать». Он говорит: «Считай, сколько надо, и давай делать». Я нашел в аренду чудеснейшее помещение. «Я его за 2-3 недели начну, сделаю, у меня пойдут концерты, в течение полугода я его доделаю, и это будет хороший проект». Он говорит: «Нет никакой аренды – только покупка». У меня челюсть упала – это же там 10-12 миллионов, причем я говорю: «Только в центре, не в центре – это бред собачий». Все да-да-да, делаем-делаем-делаем, заходим в помещение, чудеснейшее, в самом центре Ростова, уже юристы все подписывают, и тут у него происходит какая-то неприятность в бизнесе, и он говорит: «Извини, брат, денег нет…»
И я сижу у себя дома, во дворе, а меня же не было: то я в море, то Олимпиады строю, то еще какая фигня. Я бывал только, чтобы маму повидать. У меня забор дырявый, рушится, идет чувак, кричит мне: «Влад, привет!» Через дыру. Я думаю: «Раз бог так положил, что мне некуда отсюда ехать, то надо прибирать». Я начал забор сначала убирать, потом порвал сорняк, почистил, все вскопал, помидоры посадил.
И тут мне приходит приглашение на концерт Сережи Вальсова. Это очень яркий момент, я дружу с Сережей уже много лет, еще со времен моей первой фабрики, и я иду к нему на концерт послушать музыку, а Ростов, он туговатый, и такие мощные артисты, как Сережа, они музыканты для музыкантов в этом городе. Потому что, кроме музыкантов, о них мало кто знает. Прихожу я, Денис Третьяков (гр. «Церковь Детства»), Илья Оленев с женой, и мы сидим у Сережи на концерте в одном из ростовских клубов. Мы пришли впятером, и никто пить не хотел, мы взяли по чайнику чая и сидим, пьем, слушаем Сережу. А у него длительная программа. А администрация клуба увидела, что день прогарный, бабла они не заработают, этот бармен, у меня такое ощущение, что пока длился Сережин концерт, смолол два мешка кофе зернового. Он как начал молоть, еще тут эта официантка начала бегать так, будто полный зал либо ей в трусы перца насыпали, а Сережа очень впечатлительный человек. Он не любит, когда его не слушают, он может бросить гитару и уйти со сцены, но в связи с тем, что Ростов не Москва и приезжает он редко, он из вежливости продолжал концерт. И закончилось все тем, что заходит шумная компания в бар, а бар прямо рядом со сценой, естественно, люди, которые выпивают, они громкие и портят концерт. Сергей в итоге не выдержал, потому что компания: «Эй, вася, заткнись, бармен не слышит, я водки хочу заказать!» Естественно, мы нашей компанией собрались, и Сережа говорит: «Поехали к тебе». А у меня одна лавочка, небольшой столик, достаточно большой в принципе двор, но условий нет. Мы поехали просто закончить вечер, попить чаю, может, чего покрепче, попеть песен в уже более благополучной остановке. У меня одна лампочка, потому что мы экономим, платить нечем, на 20-30 ватт, свет – последняя молодость. Мы друг друга не видим. Серый поет и говорит: «Как же у тебя хорошо, можно я завтра приду? Сыграю. Много кто не пришел», я говорю: «Да кто придет, да пожалуйста, а где они сядут? У меня три табуретки и только в кухне, мама, думаю, нам их не даст». Он говорит: «Ну, ты мне одну выдели». – «А гости?» – «Если хорошее что-то, то они сядут на бетон и будут слушать». Я говорю: «В Ростове?! В Подмосковье – еще да, а в Ростове это уму не постижимо…»
И вот так случилось – я всем говорю – человек 40 пришло, может, меньше, но я удивился от той толпы, и они реально сели на бетон! Я ведь даже в Екатеринбург ездил искал помещение под студию. Думаю: «Епп, на хрен было гонять по всему свету, когда у меня тут фазенда 6 соток!»
По ростовским меркам я живу не то что за городом, а в аду вообще. А все-таки считается центр города, просто частный сектор. Со всех точек города можно добраться, кто хочет – добирается, но по ростовскому менталитету это безумно далеко. Я понимаю, что мой друг не даст мне помещение, и я буду строить дома. А какие ориентиры? Никаких. Я думаю, значит так: сентябрь – начало концертного сезона, значит, открытие должно быть незадолго до начала. Я ставлю дату – 25 августа 2016 года, к этому времени у меня уже стояла сцена во дворе, я сварил рамочку небольшую, диодики повесил, и заплелось оно все диким виноградом, и получилось, что он светился всеми цветами, получилась стена светящаяся, на которую мы повесили картины, и вообще прекрасно у нас получилось открытие. После пустоты это было безумно круто! Сейчас, когда смотришь фотки уже, думаешь: финиш. Но это еще не финиш: у меня осталось еще четыре аккорда важных, после чего я скажу: «Студия «Ом Ростов» (моя домашняя) готова как проект». Но к тому моменту, когда она будет готова, я ее уже перевезу в нормальное место, где уже можно будет какую-то коммерческую подоплеку преследовать, потому что все-таки это частный дом, а у него определенные ограничения по гостям и вообще по различным регламентам.
Мы ставим сцену и начинаем. Сыграли концертов 5-7, и 29 сентября приезжает Алексей Макаревич, к нему приезжает барабанщик подыграть. Стояла отличная погода. Только они садятся играть, как тут же начинается дождь стеной. Мы эту барабанную установку, аппаратуру быстро, как мухи, начали спасать. Люди собрались – достаточно неплохо собралось народу, Макаревича в Ростове знают... Мы заходим в гараж, там были просто покрашенные стены, и ничего больше. И мы в этот закуток всю аппаратуру, людей, а места мало: туда человек 25-30 как селедки в банке поместились, с лавочками, естественно, у нас этот барабанщик чуть ли не в раковине сидел!
А есть же еще вторая часть, но она захламлена. И я закрываю эту всю фигню и начинаю делать малый зал, который я доделываю к 6 января 2017 года. И в этот же самый день мы открываем «ТихоФест», на котором играет около 20 команд. Название фестиваля было придумано Людой Дымковой, первым арт-директором «Студии Ом» ростовской. «ТихоФест» у нас часов 17 продолжался. За все то время, что был концерт, прошло около 200 человек. Кто-то приходил, кто-то уходил. Одним надоело – они уходят. Выпускаю троих – заходят пятеро. Открытие было успешным!
И пошли концерты. А в связи с тем, что была первая студия и она была очень успешной, у меня был гостевой список музыкантов плюс достаточно большой гостевой список музыкантов, с которыми я познакомился на «Шоколадной фабрике». Были такие, которые: «Ой, Ростов, не, мы там не заработаем!» А есть Лена Сурина (группа «Сейчас»), очень крутая девчонка, она сказала: «Что? «Студия Ом»? Сейчас!» Они на самолет сели и всемером прилетели. Я говорю: «Девчонки, вы что, обалдели? Бабок столько…» Они говорят: «Да ни фига – пойдем на работу, еще заработаем». И летом, на день рождения, они еще приехали. Говорят: «Да мы тебе играем, чтобы ты не бросил». Вот Ленка крутая, а эти пытаются 3 гроша соскрести. Да пускай они там ездят, у них возможности есть, а есть человек, который работает три месяца, чтобы в Ростов съездить сделать концерт, а играют они на одном уровне. Вот только одни о себе высокого мнения… Будет свою жизнь колбасой мерить…
У нас в Ростов не ездят, потому что у нас публика не централизована, некоторые говорят, что мы плохие организаторы, другие удивляются: «А у нас в Ростове что, стихи читают?» И они не едут. Потому что по большей части все хотят бабок, но тогда нужно не музыкой заниматься, а нефтью или в банковском секторе... Чтобы покорить регион, чтобы создать эту почву, нельзя просто поставить тарелку на стол и ждать, когда же она наполнится жратвой, – ты должен все равно произвести какие-то действия. А большинство считает, что если ты поешь десять лет, то ты уже должен получать. Но ты десять лет пел в Питере или Москве, и там тебя знают, там ты получаешь. Но на хрен ты кому сдался в Майкопе? Нельзя так все под одну гребенку. Здесь идеалистов даже больше. Есть люди, которые в этом пласте умудряются не то чтобы какие-то великие деньги заработать, но на прожиточный минимум, на штаны, на новую балалайку заработать, но в принципе это идеалисты. У нас идеалисты, они действительно авторы, таланты, сильные люди, у них нету подковерных талантов, типа самопродвижения. А те, у кого есть эти таланты, – это бездушные, у которых нет вкуса, такие и пробиваются. Благодаря этому мы смотрим наш первый канал и видим там «Ты знаешь, котик, любовь – наркотик…» Е-п-п, вы когда эволюционируете, люди?
Я ведь сам в бандитском районе вырос, несколько раз чуть в тюрьму не сел, и не единожды. Я иду, и там наши ростовские ребята, двое из них только из тюрьмы вышли, говорят: «Ну что ты, поэт, гомосек в смысле?» – «Ну почему гомосек? Слыш, ты охерел? Я тебе сейчас в бубен дам, что значит гомосятина? Ты пойди хоть раз посмотри». – «Ну давай, когда твой концерт?» А мы уже как бы достаточно долго делали концерты, у нас неплохие явки. Мы старались пожилых сажать поближе, а молодежь – сзади. Мы посадили этих троих спереди, а вокруг них бабушки. Они там с пивом, а бабушки вокруг: «Тссс, тихо», и они слушали полтора часа... Я Лермонтова читал, Филатова, еще кого-то (я очень люблю стихи, до сих пор их пачками учу). Заканчивается вечер, эти люди ко мне подходят: «Вот это круто, вот это да!»
Вот если будешь сидеть и ждать, когда тарелка наполнится, то вокруг тебя будет быдло, а если будешь брать это быдло и сажать и кормить хорошим, качественным продуктом против его воли… У меня из-за этого с Тимофеем Яровиковым большой спор вышел: он говорит, что люди должны иметь желание… Да у него мозгов нету, какое желание! У него желание – это ниже пояса. Поэтому надо прессовать, иначе мы будем жить в этом мире, и все будут говорить: «Вокруг одно быдло!», а что ты сам сделал, чтобы вот это быдло завтра зачитало стихи? А я сделал! И через неделю я их встречаю, с банками ягуара сидят, вот этой синьки дерьмовой, и томиком Лермонтова! Вот эти вот радиоактивные люди, у которых вчера через слово какая-то гниль перла! И вот это вот уже какая-то работа.
А мне говорят: «Ты че, дебил? Зачем ты строишь эти сцены? Какие концерты? Какие люди сюда будут приходить? Никто к тебе приходить не будет». Это вот мне брат говорил, мама, известные ростовские артисты, товарищи мои. Ведь когда я загораюсь какой-то идеей, это выглядит как помешательство. Я не буду спать, я не буду есть, иду к свой цели, потому что она важнее… И вот полтора года прошло. У меня за спиной почти 200 концертов. В Ростов-на-Дону приехали такие авторы, которые никогда в него не приезжали. Никто не верил, все говорили, что я дурак, а я до сих пор все делаю сам, люди уже видят результат, но никто не хочет признавать, что можно так – без денег захотеть, замечтать и добиться. Та же «Шоколадная фабрика» – люди ничего не умели, но они захотели, и нашлись и средства, и умения.
Люди… Умейте мечтать, будьте терпеливы. Нельзя намечтать, а через месяц не получить миллион и думать: «Ммм, херовая мечта, наверно». Нет, это не мечта херовая – это ты дешевка. У меня друг спрашивает: «Ну, вот ты это сделал, через сколько оно окупится? Через сколько ты получишь то, чего хотел?» Я говорю: «Лет через семь…», он на меня смотрит и говорит: «А ты не сдохнешь с голоду?», я говорю: «Ну, мне 34 года. Пока не сдох». При том что я на нормальной работе уже с 2014 года не работал. У меня никаких в принципе заработков нету, концерты мои мне даже на коммунальные не приносят, ты спроси у меня, как я живу, а я не знаю. Как вот я сейчас в Москве оказался? Вчера у меня был концерт в Ростове, люди приходят, они говорят: «Братан, тебе в Москву надо? На тебе!» Я говорю: «Как ты… Человек… Только ведь что говорил, что херня мое занятие», он говорит: «Да блин, слышишь, на тебя посмотришь – в жизнь уверуешь…»
Tags: