Свеча пятая

[bujhm]

Ханукальные майсы. Свеча пятая.

Когда над местечком задули холодные и влажные ветра, а крыша соседнего дома убелилась первым нерастаявшим к утру снегом, почувствовал раби Йося настоятельную необходимость отправиться в паломничество по святым местам. Дорога предстояла неблизкая, но раби Йося не стал возиться с баулами и чемоданами, ибо был он человек неприхотливый в быту, да и места эти были ему знакомы. Собрал он себе лишь небольшой узелок с самым необходимым и отправился в путь.
От деревни до деревни добирался он на перекладных, где на крестьянских телегах, где пешком; переправился на пароме через неширокую речку; и через несколько дней добрался до перевалочного пункта, где балаголы собирали пассажиров на длинный перегон через леса. Стоял шум и гам, торговки с тюками и узлами норовили занять лучшие места, хасиды в расшитых халатах и высоких штреймлах везли сундуки ко двору своего цадика, ремесленники паковали свои инструменты в неструганные деревянные ящики. Большая дощатая буда, запряжённая тройкой лошадей, ломилась от груза и пассажиров, но балаголы продолжали набивать её, рассовывая и приматывая багаж в самые нежиданные места. Наконец, все поместились, хоть и в жуткой тесноте - "Вьо! - крикнул чёрнобородый балагола в засаленном армяке, щёлкнув кнутом. - Гайда! Гайда! Пошла!" Лошади напряглись, и буда, заскрипев, нехотя тронулась с места.
Ещё покуривая на площади, исполосованной по грязи следами многочисленных колёс, раби Йося приметил двух странных пассажиров, стоявших в стороне. Высокий солдат с отсутствующим взглядом сопровождал угрюмого каторжника, закованного в кандалы - и в повозке они уместились тоже наособицу, ни на кого не обращая внимания.
Дорога тянулась весь день до вечера, буда раскачивалась и со стуком падала в рытвины и выбоины; когда нужно было ехать в гору, все пассажиры выходили и шли рядом пешком. В сумерках добрались до постоялого двора на ночлег. Раби Йося замешкался со своим узелком и когда дошёл до хозяина, все комнаты уже оказались заняты. "Есть одна свободная лавка, - сказал хозяин, - но туда уже заселились. Спросите, может вас пустят".
Раби Йося постучался в указанную комнату, и ему открыл тот самый высокий солдат с отсутствующим взглядом. Каторжник тоже был там, сидел в центре на полу, уронив нечёсанную голову. "Хорошо, - сказал солдат, и голос его был подобен скрипу несмазанной тележной оси. - Вот есть свободная лавка, можешь занимать. Но смотри не приближайся к каторжнику и не заговаривай с ним!"
Раби Йося закивал, соглашаясь, и разместился на своей лавке, готовясь к ночлегу. Каторжник сидел недвижимо и не поднимал головы, солдат же вытащил из своей сумы пять свечей и расставил их кругом вокруг каторжника. "Зачем это?" - спросил раби Йося. "Сегодня же Ханука, вечер пятый. - ответил ему солдат. - Разве ты не помнишь?"
Затем солдат зажёг свечи и произнёс над ними ханукальное благословение. "Амен!" - откликнулся удивлённый раби Йося, никогда ещё он не встречал столь странной традиции. Но едва успел он пробормотать: "Воздайте хвалу Господу, все народы; славьте Его, все племена!" - как сморил его тяжёлый беспробудный сон.
Наутро в комнате никого не было, раби Йося вышел во двор и узнал, что у повозки треснула ось, и сегодня весь день будут её чинить. Время прошло в разговорах, люди обсуждали тревожные времена, повышение цен, хасиды хвастались своим цадиком. Раби Йося выходил из столовой залы, смотрел, как балаголы стучат топорами и курил цигарки, закрываясь от холодного ветра.
Вечером в комнате каторжник так же молча сидел в центре, уронив голову на грудь. И снова достал солдат пять свечей и расставил их вокруг своего пленника. "Но ведь пять свечей было вчера!" - удивился со своей лавки раби Йося. "Ты путаешь! - отозвался солдат, и голос его был подобен скрипу расщеплённого молнией дерева. - "Сегодня Ханука, вечер пятый." Не стал раби Йося прерывать ханукальное благословение, но как только попытался возразить, что здесь наверняка какая-то ошибка, как глаза его сами собой закрылись, и он крепко уснул.
Наутро в комнате так же никого не было. Раби Йося, вышел во двор, где его приветствовал хозяин и сообщил, что у повозки треснула ось, и сегодня весь день будут её чинить. "Но разве это случилось не вчера?" - воскликнул раби Йося в сильном удивлении. Хозяин покачал головой, так же удивляясь странному постояльцу - "Ведь вчера вы все только приехали".
Раби Йося поспешил к балаголам, которые только начинали разбирать буду и снимать колёса - и они подтвердили ему, что трещина обнаружилась только сегодня утром, да и саму повозку стоило бы обновить, если они хотят доехать в целости и сохранности. В столовой зале шли такие же разговоры, как и вчера - о тревожных временах, ценах и цадиках. Раби Йося слушал их, узнавая, и сердце его наполнялось тревожными предчувствиями.
И в комнате вечером всё повторилось - так же молча сидел каторжник, и так же молча достал солдат из своей сумы пять свечей.
В безмерном страхе зажал уши раби Йося и, зажмурившись, отвернулся к стене, притворяясь спящим и повторяя про себя: "Ибо мы защищены Его покровительством, а истина Господня - навеки!" Лежал он так долгое время, и сон не приходил к нему. Наконец осторожно отнял он руки от ушей и услышал тихий разговор своих странных соседей.
"...Слишком долго я преследовал тебя, - говорил солдат. - Но вот ты связан, и судьба твоя предрешена. С твоей кончиной закончатся всё зло и боль, которые ты причиняешь людям."
"Не может существовать счастье без горя! - отвечал ему каторжник, и голос его был подобен тягучему чёрному вину. - Не может быть любовь без тоски, как день без ночи! Всё находится в равновесии, а ты нарушаешь замысел!"
"Не тебе рассуждать о замысле!" - зло сплюнул солдат и, вздохнув, вышел из комнаты.
И, помолчав, сказал каторжник снова, обращаясь к раби Йосе: "Добрый человек, не найдётся ли у тебя покурить? Руки мои в оковах, сам я не могу сдвинуться, а табачку хочется мочи нет!"
Встал раби Йося с лавки и, словно во сне, не сознавая своих действий, достал из своего узелка табак, свернул цигарку, поджёг её и протянул сидящему в кандалах.
Но едва втянул каторжник ноздрями табачный дым, как с громким стуком рухнули его кандалы на пол. Вскочил он свободно на ноги и закричал, торжествуя: "Мне! Ты слышишь, мне! - и голос его стал подобен ревущему в печной трубе огню, - Мне он воскурил!" И показалось раби Йосе, что проступили по всей чёрной робе каторжника глаза.
"Что ты наделал? - воскликнул вбежавший солдат. - Разве я не велел тебе не приближаться к нему?" И голос его теперь стал подобен шуршанию песка, смешанного с пеплом.
Подкосились ноги у раби Йоси, и без сил опустился он на пол, чувствуя, что теряет сознание. Но сквозь нарастающий шум в ушах успел услышать, как шипит солдат в бессильном гневе: "Ещё тысячу лет, я дождусь!" И как отвечает ему, улыбаясь, освобождённый каторжник: "Как всегда, Метатрон! Как всегда..."
Проснулся раби Йося от того, что балагола стучал палкой по ставням окна - "Вставайте! Вставайте! Выезжаем!" В комнате никого не было, и ничто не напоминало о странных событиях, произошедших в ней этой ночью. У кого раби Йося ни спрашивал, никто не мог припомнить этих попутчиков - солдата с каторжником, будто их и не было вовсе. Хасиды цокали языками, а торговки, хихикая и переглядываясь, крутили пальцем у виска. "Вьо! Гайда! Гайда!" - закричали балаголы, и буда, заскрипев, тяжко тронулась по лесной дороге, чуть припорошенной ночным снегопадом.