Свеча восьмая

[bujhm]

Ханукальные майсы. Свеча восьмая.

- Мама! Мама! Чудо случилось! Светильник всё ещё горит!
- Не говори глупостей, Хаимке! Как он может гореть, если масла там всего на один день! Нечему там гореть!
- Ну да, нечему. А всё-таки горит!
В Иерусалиме освящали Храм. Хоть и в спешке оставляли его греки, да не пожалели времени подпортить. Разбили, до чего дотянулись, и запасы все - что вылили, а что изгадили. В том числе и специальное оливковое масло, что заливают в храмовый светильник-менору. От всех запасов остался только один горшок, едва на один день такого хватает. А надо, чтобы восемь дней кряду светильник горел, не переставая - только тогда Храм считается очищенным. Кто-то из сыновей Матитьяху предложил всё равно залить - люди-то ждут, зря, что ли столько народу положили! И вот так и горит, непонятно с чего.
Раби Хаим хорошо помнит этот день. Помнит он и свои первые ханукальные светильники - глиняные лампады, на которых первые мудрецы-таннаи предписывали рисовать семиглавую менору. Ту самую, которую потом Тит, окончательно разрушив Храм, отправил в Рим вместе с другими трофеями. И которая потом уже в Византии превратилась в бочки золотых монет для нужд Четвёртого крестового похода.
Не сразу стали совмещать ханукальные светильники в одно целое. Столетием позже появились неповоротливые каменные ханукии, раби Хаим помнит, как непросто было выдалбливать узкие глубокие щели для фитилей. Тогда было принято вырезать на них изречение: "Ибо заповедь - светильник, а Тора - свет".
Зато потом было проще, когда устаканились с формой и перешли на металл. Восемь плошек ставили ровно в один ряд - в честь восьми дней освящения Храма, а девятую крепили в стороне. Туда помещали служебный светильник - шамаш, от которого зажигали все остальные. Такую металлическую ханукию в Испании стали вешать на стены домов, с левой стороны от входной двери. Раби Хаим придумал делать их с полированной задней стенкой, чтобы больше давали света.
Лить бронзу лучше всего было в Италии. Объёмную стенку у ханукии там украшали множеством барочных деталей - листья, фрукты, фантастические звери. Раби Хаим увлекался и просиживал ночи напролёт со своими гравировальными инструментами. Чашки для масла там продолжали отливать, даже когда в Германии уже сто лет как перешли на свечи.
Перебрался он тогда и в Германию, где предпочитали серебро и олово. Доводилось даже и золотые вставки делать - но тут раби Хаиму приходилось прикидываться местным, так как по тамошним законам евреям не допускалось работать с драгоценными металлами. Впрочем, была бы охота!
В Голландии всё было намного проще - там освоили штамповку по латуни и всю душу вкладывали в чеканку. Цветы, птицы, раковины, магендовиды - но не так пафосно-вычурно, как в Италии, а очень по-домашнему.
В Польше, как и в Испании, любили поначалу заднюю стенку делать сквозной, будто переплетение веток сказочного леса, в котором просматривались птицы, львы и олени - но потом взяли моду изображать там арон-кодеш, шкаф для Торы. Это было торжественно и скучно, пусть даже и с грифонами, восседавшими на литом навершии. Раби Хаим отводил душу тогда в пражском граде Йозефовом, где было принято ставить по бокам ханукии статуэтки Моисея и Аарона. Они у него выходили задорно, хитро подмигивали, и на головах у них были шапки, какие носили тогда все пражаки.
В Галиции хасиды любили украинский декор - и раби Хаим тогда освоил технику филиграни. Пайка тонких проволочек и бесконечная укладка их в фольклорные узоры наводила его на философские размышления. Мысленно продолжал он беседовать с Баал Шем-Товом, кому посвящались эти ажурные ханукии, вспоминал, как сумел отговорить его от поездки в Палестину - там тогда как раз дамасский паша Сулейман объявил войну галилейскому правителю просвещённому бедуину Захиру. Но и время Галиции прошло.
Пробовал раби Хаим и современные стили - ар-нуво, брутализм, даже био-тек, не раз сиживал в художественном жюри в компании с убелёнными сединами архитектурными старцами. Ничто не стояло на месте - всё куда-то двигалось, накренялось, взлетало - но потом всё это вкапывали на задний двор и забывали. Маятник качался, и на первый план выходили минимализм и юзабилити...
Раби Хаим оглядывает свою мастерскую - все его любимые инструменты от бронзового долота с потемневшей каменной ручкой до штихелей, пуансонов и фрез. Как в иных кабинетах стены уставлены книгами со спрессованной вековой мудростью, так у него развешаны в идеальном порядке молотки, щипцы и пинцеты. Нет никакого времени. Все свечи горят одновременно, а всё сущее - лишь единый и вечный поток жизни и света. Раби Хаим ставит на стол свою любимую мельхиоровую ханукию из белорусских Столбцов и зажигает восьмую ханукальную свечу.
И в дрожании воздуха над язычками пламени будто видится лестница, что тянется в небо - всё выше и выше, над облаками и звёздами; не та ли это лестница, по которой поднимался Иаков? Вот уже и последние ступени видны - упираются они в маленькое чисто выметенное крылечко, дверь загодя распахивается. Там уже ждут раби Хаима, сидят за накрытым столом, машут руками, смеются -
и раби Зуся со своим одноглазым волком;
и раби Шмулик с рюмочкой оковиты;
и раби Захария со своим железным посохом;
и раби Янкель со своей рукописью;
и раби Йося со своей вечной цигаркой;
и раби Меир со своими ключами и голубем на плече;
и раби Ицик с кошкой Эстеркой на коленях -
и раби Хаим тоже машет рукой и бежит к ним, и чувствует, как от жара свечей тают все его бесконечные годы и скитания, и остаётся только запыхавшийся мальчик, сбежавший с Храмовой горы.
Ну да, нечему там гореть.
А всё-таки горит!