Переводы Бирштейна

[bujhm]

Йосл Бирштейн (ивр. יוסל בירשטיין‎, англ. Yossel Birstein, Yosl Birshteyn, 1920, Бяла-Подляска, Польша — 2003, Иерусалим, Израиль) — еврейский писатель. Писал на идише и иврите.
В детстве учился в хедере, затем пошёл в социалистическую молодёжную организацию Хашомер Хацаир (Молодой страж).
В 17 лет Бирштейн эмигрировал в Австралию. Во Второй мировой войне сражался в составе австралийской армии. Там же он встретил своего друга на всю жизнь, замечательного рассказчика еврейских историй художника Йосла Бергнера, ставшего иллюстратором его книг.
В 50-е годы поселился в Израиле. Первые 12 лет жил в кибуце Гват, где работал пастухом. С 1975 года жил в городке Нацрат-Иллит, с 1980 — в Иерусалиме. Известность пришла к писателю, когда он начал читать свои рассказы на армейской радиостанции Галей ЦАХАЛ в начале 1980-х годов.
Рассказы Бирштейна на русский язык переводил А.А. Крюков.
(Википедия)



Из книги "Рассказы из области покоя"

На этой неделе я копался в подержанных книгах...

На этой неделе я копался в подержанных книгах, которые лежали на верхней полке книжной лавки. Там повсюду была паутина и всё заросло зелёной плесенью. Я протиснулся туда с головой, протянул руку и выудил книгу, при виде которой моё сердце забилось сильнее. Хозяин лавки заметил моё волнение, и когда я спустился с лестницы, заломил высокую цену. Книга эта совершенно не представляла никакой библиографической ценности, и хозяин захотел узнать, чего это я так взволновался. Я сказал ему: или деньги, или история. Он выбрал деньги, ну а история осталась у меня.
До двенадцати лет я не видел ни одной настоящей книги. В доме у нас книг не было, да и в местечке не было книжных магазинов. А если бы и были, всё равно у нас не было денег, чтобы покупать книги или газеты. Однако мы читали газетные романы, которые выходили по частям с продолжением. Мы их получали от переплётчика, который помимо переплетения священных книг, ещё дополнительно вырезал из старых газет эти выпуски, нанизывал их на шнурок и сдавал на один вечер за скромную цену.
Всю неделю мы страшно уставали, но по пятницам отец давал мне десять грошей и отправлял к переплётчику за новым чтивом. Газетные романы тянулись от праздника к празднику, и переплётчик сшивал их выпуски понедельно и помесячно - за одинаковую цену. Я выбирал, конечно, "месячный" комплект, чтобы было побольше слов за те же деньги.
Субботними вечерами, после трапезы и песнопений, отец читал нам про испанского короля, про его министра-еврея Абарбанеля и про его жену, прекрасную Дону Грацию. О наивных девушках, которых фиктивные женихи вводили в заблуждение и продавали в публичный дом в Аргентине. О Зише Брайтберде, самом сильном человеке в мире, в которого влюбилась киевская княжна. "Зигмунче, - говорила она ему, - Все мои владения - твои, и тело моё - принадлежит тебе". А когда Зише возразил: "Но, княжна, я же еврей!", она ему ответила: "Неважно". Когда папа чувствовал, что мы уже засыпаем, он читал быстрее. Ближе к концу он бормотал уже со скоростью молитвы - всё-таки деньги уплачены.
Однажды переплётчик заболел, и его сын, с которым мы дружили, предложил мне сделку. За отдельную мзду, которую он прикарманит, он добудет мне настоящую книгу, которая уже годами валяется в переплётной мастерской. И субботним вечером, когда папа открыл эту книгу, он показал нам портрет автора, который шёл на отдельной странице после титульного листа. Это был длинноволосый мужчина, который выглядел, как мужиковатая женщина. "Барух Спиноза", - прочёл папа.
Мы только что закончили читать про Дону Грацию и были готовы к удивительным приключениям еврейского философа из Амстердама и про его "Этику". Папа начал читать и с его языка покатились незнакомые иностранные слова - дефиниции, аксиомы, атрибуты божества... Он ещё не успел перевернуть и первую страницу, а среди нас уже кто-то захрапел. Скоро и остальные разочарованно отправились спать. Я остался один. Мне было ужасно жаль свою первую в жизни книгу - она вся была моя и только моя. Я открыл первую страницу и начал читать. Совершенно ничего не понимал, но дочитал до конца и наслаждался каждым словом.


Пятно тишины

Я взял две сумки и отправился на рынок Махане-Иегуда. Я подошёл к нему с задней стороны, не с улицы Яффо - и там вход был запружен людьми. Я предпочёл подождать. Нашёл тень от фонарного столба и устроился в ней - день был крайне жаркий. Когда народ рассосётся, войду.
Ко входу на рынок подъехал грузовик, огромный жёлтый "Мэк". Если даже я не могу протиснуться, интересно, как он въедет? Однако водитель в своей кабине на уровне второго этажа упорно сигналил и продвигался. Люди жались по сторонам, почти касаясь боков грузовика, и уступали ему дорогу. От моего места в тени столба это выглядело, как будто толпа разинула огромную пасть и медленно проглатывает машину.
Я однажды видел похожую картину.
Давно, когда я работал пастухом, мне довелось пасти своих овец на отдалённом поле в Изреельской долине. И там, среди тесных сухих колючек, чёрная змея глотала белого зайца. А вокруг царили тишина и безмолвие. Ничто не двигалось. Разве что сломанный лист на длинном и тонком стебле сорго едва шевельнулся и замер. Да ещё ухо осла рядом. И тишина.
После того, как грузовик проехал и народ снова заполонил вход на рынок, я услышал тонкий звон колокольчика. В своих мыслях я всё еще был на отдалённом поле, и на миг мне почудилось, что это звенит колокольчик на шее у овцы-вожака.
Но это был старый слепец с палкой в руке, который проходил мимо меня - а у него на ногах, ниже колен, были привязаны колокольчики.
Он тоже собирался войти на рынок.
Я подумал: ну ладно, толпа проглотила грузовик, змея проглотила зайца. Но как слепой войдёт на рынок?
Проходя мимо первого прилавка, слепец вытянул руку и погладил связку бананов, которые там висели. Ещё шаг или два - и он уже ощупывал огурцы, разложенные на плоском ящике. Я вышел из своей тени и пошёл за ним, следя, как слепой старик прокладывает себе путь по рынку по разложенным фруктам и овощам. Он провёл рукой по апельсиновой пирамиде и скрылся с глаз. И ещё несколько секунд в воздухе висел тонкий звон его колокольчиков, который оставил во мне, среди гама и толкотни, пятно тишины.


Я попросил разрешения у моего соседа с третьего этажа...

Я попросил разрешения у моего соседа с третьего этажа описать нашу первую встречу на крыше дома. Крыша эта довольно благоустроена, с солнечными бойлерами, водными резервуарами и телеантеннами.
Я залез туда, чтобы поправить свою телеантенну, и одна соседка, выглянувшая из окна, подняла суматоху. Я тогда только недавно въехал, жильцы не особо меня знали, и она решила, что я вор. Вскорости в каждом окне дома торчало по женской голове, и их крики разбудили соседа, которому пришлось ранним утром лезть разбираться с вором. Может быть, и сбросить его с крыши. Он вылез на неё в длинных белых трусах и с бутылкой водки в руке.
Намерения у него были самые зловещие, но мы стали друзьями. Глоток, ещё один - и сердца раскрылись.
А языки развязались.
Потому что у того, кто родился в Иерусалиме под турками, хорошо знал британцев и был близок к окружению Бен-Гуриона, вполне было что рассказать человеку из диаспоры, который родился в забытом польском местечке. После ещё одного глотка он собрал широким движением руки все башни Иерусалима, включая немногочисленные горы.
Его трусы и моя лысина, очевидно, неплохо бликовали на фоне синего неба, потому что внизу на улице остановился какой-то прохожий и усиленно махал нам двумя руками, будто хотел узнать, что мы там делаем высоко на крыше.
И что ещё мы могли там делать, два старикана, чьё время давно прошло, на крыше длинного здания на улице Бразиль, Кирьят-Йовэль, как не предаваться воспоминаниям.
Например, о военном времени. Он тогда был в каком-то кибуце в Негеве, совсем молодой. Все мужики отправились на позиции, а его единственного оставили на хозяйстве. Было столько возможностей, да ещё каких! И по его слезе, блеснувшей в уголке глаза, было понятно, что раскаяние всё ещё жжёт его.
Потому что он всё пропустил.
Потому-то и остался холостяком на всю жизнь, и из-за одиночества пристрастился к зелёному змию.
Человек внизу на улице всё продолжал махать нам руками. Похоже, он никогда в жизни не видел двух пожилых мужиков, одного с лысиной, второго в белых трусах, стоящих на крыше, среди антенн и баков. Как они обнимаются, братаются и выпивают за доброе соседство. Эа эту грустную жизнь. И за упущенное время.


Ребёнок Ноаха

Я опоздал на автовокзал Эгеда на улице Яффо. Хотел встретить свою дочь с детьми, которые ехали из Тель Ашомера. Крутился по залу ожидания, заполненному людьми.
"Юваль!" - крикнул я какому-то ребёнку, стоявшему у ресторана, и тут же засомневался, точно ли это мой внук. Были дни Хануки, и в зале было много детей. Я пристально всматривался в него и различил что-то вроде вопросительного знака в его ответном взгляде.
О таком пристальном взгляде у меня есть история.
Мне одиннадцать лет. В доме у нас не хватает еды на всех, и меня отправляют на пару недель в Бриск - город, где жили мой дед и мой дядя Шая.
Сначала я отправился на постой к дяде Шае. Он жил холостяком, но у него не было своего дома - он снимал кровать у одной семьи. Он пекарь. Я спал на его кровати по ночам, а он - днём. И каждое утро приносил свежие булочки, которые радовали моё сердце. В одиночку я их не ел. Рядом был дом сирот, и я делился с тамошними детьми. А они меня затаскивали к себе. Там были уроки истории и математики на идиш. Через неделю их начальник сообразил, что у него появился лишний сирота, и выгнал меня. Тогда дядя Шая отправил меня к деду и объяснил, как идти.
Когда я дошёл до указанного сарая, увидел стайку детей моего возраста. Они бежали за каким-то старым евреем, кидаясь в него палками и камнями. Старик юркнул в сарай, а дети столпились у входа.
"Не может быть, чтобы это был мой дед", - подумал я. Потому что когда дед приезжал в наше местечко, отец и дядья оказывали ему величайшее уважение. Неделями готовились к этому событию - "Дед приезжает, дед приезжает!" А когда он являлся, все семьи выстраивались перед ним и показывали ему внуков, как старых, так и свежепоявившихся за его отсутствие.
Нас не называли по именам. Представляли: "Это дети Шмиле, эти - Ноаха. А вот это дети Менахемке". И я помню два пальца, которыми дед нас всех щекотал - мягкие, влажные и холодные.
Дверь сарая внезапно распахнулась и оттуда выскочил старый еврей. Ух, убьёт, уничтожит! Дети бросились врассыпную, как стая испуганных птиц, а я остался, где стоял. От оплеухи с меня слетела шапка. Я подобрал её, напялил снова и сказал: "Зейде, их бин Ноехс йингл" ("Дедушка, я ребёнок Ноаха").
Две голубые щели прорезались в его глазах, слепых от ярости.
Не говоря ни слова, он повернулся и ушёл в сарай. Я последовал за ним.
Дед был служкой в "штибле" (общинном домике) у кобринских хасидов и жил в этой крошечной синагоге. Хлипкий сарай, что врос в землю. С помощью старой простыни он отделил там себе комнатушку, где варил себе еду и спал.
Вся эта синагога благоухала запахом картофельного супа.
"Голодный?" - спросил дед.
Мы сидели на углу молитвенного стола и ели суп из одной кастрюли. Кастрюля была покрыта синей эмалью, но со множеством тёмных пятен там, где эмаль отвалилась.
На двоих у нас была одна ложка, лишних приборов у деда не было, да и не нужны они ему были. Мы ели попеременно - ложку он, ложку я. Когда суп стал заканчиваться, то мы по очереди наклоняли кастрюлю к себе, то я, то он. Пока всё не съели.
Когда дед закончил благословения, то слегка приподнялся и глянул в окно. А потом сразу же посмотрел на меня. Долгим пристальным взглядом. Наконец, спросил:
"Бисту таке Ноехс йингл?" ("Так ты в самом деле ребёнок Ноаха?")


В середине поля

В середине поля пастух выхватил у меня из рук книгу, которую я читал.
"Идиш!" - воскликнул и скривил лицо.
Это случилось в 50-е годы, в Изреельской долине, недалеко от кибуца "Ха-Йогев". Я сидел на низком камне под палящей жарой и читал скучную книгу. Автор описывал в ней свою жизнь и обстоятельно указывал, что у него были два деда и две бабки - со стороны отца и матери соответственно. Я едва слышал колокольчик овцы-вожака, что коротко звякал время от времени. Моё стадо паслось шагах в пятидесяти от меня. Овцы столпились на жаре, пряча головы меж ногами, и сливались с желтизной стерни. Тишина и давящая жара, казалось, умертвили всё вокруг, и только редкие позвякивания колокольчика оставались последним знаком, что что-то ещё живо.
И вдруг - пастух рядом со мной. Видимо, оставил своё стадо в ближайшем вади и выскочил как из-под земли со своим корноухим козлом. Он сунул ему в рот половину сухой корки, половину оставил себе и с набитым ртом прочёл первое предложение в моей книге.
Если судить по его издевательскому тону, он бы выдрал оттуда страницы, а козёл его - сжевал бы их. У них обоих были косые зрачки.
Я вскочил на ноги, и ещё одна книга вывалилась у меня из дорожной сумки. Жара не жара, поле не поле, гнев закипел во мне и я был готов встать на защиту моего идиша.
Пастух поднял с земли вторую книгу и прочёл:
"Новеллы на английском языке? Фуй!"
Теперь я был бы должен вскочить дважды - вступиться за честь идиша и новелл на английском языке. В Лондоне, подумалось мне, уж нашёлся бы кто-нибудь, кто был бы готов взять на себя такую работу. Но здесь, в поле? В одиночку?
Я так и стоял на жаре в колючей стерне, пока эти двое не скрылись в ближайшем вади. И с тех пор они продолжают являться мне. Они приносят с собой пыльную жару, позвякивание колокольчика, моё стадо, похожее на ковёр, криво расстеленный на жёлтом поле. И я снова вскакиваю перед ними, вступаясь за идиш и английские новеллы. Они смотрят на меня своими косыми зрачками и порой меняются лицами - пастух и его козёл.

(Перевод - И. Белый)

Продолжение